Неестественные причины. Тайна Найтингейла - Джеймс Филлис Дороти - Страница 118

Ирмгард Гробел оставалась в кабинете до 9.20 вечера, пока ее не отнесли в общежитие. Суду известно, что сестра Роде, придя на дежурство позже, обнаружила ее в обмороке на полу. Пять дней она лежала в постели с высокой температурой и сильной рвотой. Она не видела, как русские и поляки входили в корпус «Д», не видела, как выносили их тела рано утром 4 сентября. Когда она вернулась к своим обязанностям, трупы были уже захоронены.

Господин председатель, суд выслушал свидетелей, которые говорили о доброте Ирмгард Гробел, о ее мягком обращении с пациентами-детьми, о ее профессиональных способностях; я мог бы напомнить суду, что она еще молода, сама почти ребенок. Но я прошу для нее оправдания не по причине ее юного возраста или пола, а потому что она, единственная из всех обвиняемых, совершенно очевидно не виновна в данном преступлении. Она не принимала участия в умерщвлении тех 31 русских и поляков. Даже не знала об их существовании. Защите больше нечего добавить».

Сердитый голос Дэлглиша нарушил тишину:

— Вы заметили, сержант: обычная тевтонская ссылка на законность. Они не теряли времени с убийством, не так ли? В шесть тридцать привезли, а вскоре после девяти уже сделали укол. И почему эвипан? Они не могли быть уверены, что смерть наступит мгновенно, если не вводили большую дозу. Сомневаюсь, чтобы доза меньше 20 мл убивала сразу. Хотя их это вряд ли волновало. А Гробел спасло только то, что она была в отпуске и вернулась лишь вечером того дня. Защитник утверждал, что ей никто не сказал о прибытии иностранных заключенных, что никто ничего не знал до утра 4 сентября. Под тем же самым предлогом был оправдан и фармацевт. Технически они оба были невиновны, если можно так сказать о ком-либо, кто работал в Штейнхоффе.

Мастерсон молчал. Все это было так давно. Гробел была молоденькой девушкой. На десять лет младше, чем он сам сейчас. Война уже давно стала историей. К его жизни она имела отношение не больше, чем война Алой и Белой розы, и даже меньше, потому что не вызывала в памяти тех смутных представлений о романтических рыцарях, что были связаны с историей, которую он узнал в детстве. Он не испытывал никаких особенных чувств к немцам, как, впрочем, и к какой-либо другой нации, кроме тех, которые, по его мнению, стояли на более низком культурном и интеллектуальном уровне. Немцы в их число не входили. Для него Германия — это хорошие дороги, rippchen[35], которые можно отведать, запивая местным вином, в гостинице «Апфель Вайн Штрубен», Рейн, серебристой лентой извивающийся внизу, замечательный кемпинг в Кобленце.

И если кто-либо из подсудимых Фельзенхаймского процесса еще жив, то они сейчас уж совсем пожилые. Да и самой Ирмгард Гробел было бы уже сорок три года. Все это было так давно. И имело значение лишь постольку, поскольку касалось расследуемого ими убийства.

— Это все произошло очень давно, — сказал он. — Разве стоит ради сохранения этой тайны убивать кого-то? Кому сейчас до этого дело? Разве официальная политика не направлена на то, чтобы простить и забыть?

— Мы, англичане, очень легко прощаем наших врагов: это освобождает нас от обязанности любить наших друзей. Взгляните на эту книгу, Мастерсон. Вы ничего не замечаете?

Мастерсон развернул книгу и слегка поворошил страницы, поднес ее к глазам и осмотрел переплет. Снова положил ее на стол и, раскрыв на середине, прижал ладонями страницы. И вот там, в глубокой складке между страницами, оказалось несколько песчинок.

— Мы послали образец для анализа в лабораторию, — сказал Дэлглиш, — но в результатах можно не сомневаться. Почти наверняка они попали сюда из пожарного ведра в Доме Найтингейла.

— Значит, именно там была спрятана книга, пока он (или она) не смог вернуть ее в библиотеку. Один и тот же человек прятал книгу и банку с опрыскивателем для роз. Все очень хорошо стыкуется, сэр.

— Даже чересчур хорошо, вы не находите? — сказал Дэлглиш.

Но тут сержант Мастерсон кое-что вспомнил.

— А эта брошюрка, которую нашли в комнате Пирс! Кажется, она была о работе Суффолкского приюта для жертв фашизма. Может быть, Пирс сама просила прислать ее? И тогда это — еще один пример того, как она искала наказание, соответствующее преступлению?

— Я тоже так думаю. Утром мы свяжемся с этим приютом и выясним, что она им обещала, если вообще обещала. И поговорим еще раз с Кортни-Бриггзом. Он находился в Найтингейле примерно в то время, когда умерла Фэллон. Когда мы узнаем, к кому он приходил и зачем, тогда уж разгадка будет совсем близко. Но все это может подождать до завтра.

Мастерсон подавил зевок.

— Завтра уже наступило, сэр, — сказал он. — Уж три часа как.

II

Если ночной портье в «Гербе сокольничего» и был удивлен тем, что двое постояльцев возвращаются так поздно ночью, при этом один из них явно болен и привлекает внимание своей забинтованной головой, то был хорошо вышколен, чтобы не подать виду. Его вопрос, не может ли он чем-нибудь быть полезен, был задан для проформы; ответ Мастерсона едва ли можно было назвать вежливым. Три лестничных марша до своего этажа они прошли пешком, потому что старомодный лифт работал ненадежно и очень шумно. Дэлглиш, упрямо решив не показывать своей слабости при сержанте, заставлял себя делать каждый шаг, не держась за перила. Он знал, что в нем говорит лишь глупое тщеславие, и, добравшись до своей комнаты, поплатился за это. Он так ослаб, что пришлось немного постоять, прислонившись к закрытой двери, прежде чем смог доплестись неверной походкой до раковины. Держась за краны, чтобы не потерять равновесия, он уперся лбом в руку, склонившись над раковиной; его всего выворачивало наизнанку — мучительно, но безрезультатно. Не поднимая головы, он повернул правый кран. Хлынула ледяная вода. Он плеснул себе на лицо и сделал большой глоток, подставив под струю ладони. И сразу почувствовал себя лучше.

Спал он неспокойно. Трудно было найти на подушках удобное положение для забинтованной головы, а от потери крови его мозг, похоже, заработал со сверхъестественной ясностью, не давая заснуть. Когда же удавалось задремать, то являлись сны. Он шел по больничному парку с Мейвис Гиринг. Она, как девочка, перебегала от дерева к дереву, размахивая садовыми ножницами, и кокетливо говорила: «Что за чудо можно найти здесь для композиции даже в такое мертвое время года!»

Его не поражала нелепость того, что она срезала распустившиеся алые розы с засохших ветвей, как и того, что они оба ничего не сказали по поводу тихонько покачивающегося на суку тела Мэри Тейлор с висельной петлей вокруг белой шеи.

Ближе к утру его сон стал более глубоким. Тем не менее резкий и настойчивый телефонный звонок разбудил его мгновенно. Светящийся циферблат дорожных часов показывал 5.49 утра. Дэлглиш с трудом оторвал голову от примятой подушки и нащупал телефонную трубку. Голос он узнал сразу. Впрочем, он был уверен, что узнал бы его среди всех женских голосов на свете.

— Мистер Дэлглиш? Это Мэри Тейлор. Простите, что беспокою вас, но я подумала, что будет лучше, если позвоню вам. У нас здесь пожар. Ничего опасного: только в парке. Похоже, все началось с заброшенной хижины садовника, что примерно в пятидесяти ярдах от Дома Найтингейла. Сам дом в безопасности, но огонь очень быстро распространился по деревьям.

Его удивила та ясность, с которой он соображал. Рана больше не болела. Он ощущал легкость мысли в прямом смысле этого слова, и надо было прикоснуться к шершавому бинту, чтобы удостовериться, что повязка на месте.

— А как Мораг Смит? — спросил он. — С ней ничего не случилось? Она использовала эту хижину как своего рода убежище.

— Я знаю. Она рассказала мне об этом вечером, когда привела вас сюда. Я оставила ее здесь на ночь. Мораг в безопасности. Я это проверила первым делом.

— А как остальные в Найтингейле?

Молчание. Потом она заговорила более резким голосом:

— Сейчас проверю. Мне даже не пришло в голову…