Мифы Суздаля. От реки Нерли и змеевика до коня князя Пожарского и колокольного звона - Балашова Оксана - Страница 15

Обращение к домашним, лесным, болотным, речным и прочим территориальным духам с просьбой разрешить совершить какие-либо действия в их владениях было непреложным законом для местного населения на протяжении многих веков и сохранялось практически до начала XXI века. В деревне Самойлово и селе Ляховицы (левый берег Нерли) существовало поверье не рубить дерево без разрешения «хозяина» леса — лешего, а то легко навлечь беду на всю семью. «Надо дерево, спроси, а он [леший], может, разрешит, а может, нет», — говорили местные жители. Без разрешения полевика (или луговика) не начинались покосы. Суздальское ополье богато пойменными лугами и произрастающими на них травами. Перед началом сенокосных работ крестьяне Суздальского уезда в XIX — начале XX века всё еще обращались к полевику (или луговику) с просьбой не сердиться и разрешить начать покос. После этого молились (!), осеняли себя крестом и начинали работу. Причем первый скос — первый пучок травы — откладывали / относили на край поля (луга) и приговаривали, обращаясь явно к полевику (луговику): «На, поешь сёдня, дай хорошой покос на все дни».

Для жителей суздальских окрестных сел и деревень обязательными считались обереги и заговоры от нечистой силы, обитающей в тех местах, где человек вынужден был находиться. Пастухи перед началом сезона работ совершали обряд «кормления» луговой земли (древняя дохристианская традиция), на которой паслись стада, а также делали «отпуск» и/или молились в церкви, служили молебен (поздняя христианская традиция). Выгон скота требовал выполнения определенных магических действий обережного характера, которые могли обезопасить скот от реальных угроз со стороны как непредсказуемых явлений природы или мора, так и нечистой силы, «чтобы лешаки коровку али овечку не утащили».

Большие корзины из лозы применялись еще и в магических целях — как обереги от нечистой силы.

Фото автора. ФАБ: СТ

В Суздальском крае активно бытовали рассказы практически обо всех перечисленных выше мифологических существах и духах. Вера в них и страх или недоумение, порождаемые их действиями и возможным грядущим наказанием за нарушение установленных запретов, сохранялись всегда: и до революции (до 1917 г.), и в советскую эпоху, и в постсоветское время, несмотря на постоянно отрицательное отношение церкви к проявлению веры в домовых и чертей. В каждом мифологическом рассказе содержится информация о важных запретах и предписаниях, регламентирующих поведение человека: как надо и как не надо себя вести в том или ином случае, что такое «хорошо» и что такое «плохо» по отношению к природе, а также при встрече с мифическим существом при определенных обстоятельствах, во взаимоотношениях с родными или при сквернословии (когда слово вылетит на ветер и станет добычей духов). Во всем этом видятся прямые проявления не только мифологических верований, но и нравственных установок.

В суздальских деревнях записано поверье о силе проклятия, особенно материнского. В разговорах местные жители всегда утверждали, что в сознательном возрасте человек, совершая неправедные поступки, должен отвечать за них или наказываться иным способом (в том числе и материнским проклятием). В 1990 году участникам фольклорной экспедиции рассказали «давнишню» историю, как мать прокляла сына, который подался в разбойники. Как-то под Рождество он вернулся домой и похвастался «добычей», а мать, наставив на него икону с Распятием, сказала: «Как волк режет скотину, так ты режешь людей, будь же ты проклят и будь вечно волком. Пусть тебя застрелят охотники или заколют рогатинами да вилами». Люди видели, как из дома выбежал волк, и в течение нескольких лет в канун Рождества замечали, что рядом с домом (а дом был крайним) появлялся один и тот же волк. Когда мать умерла и ее похоронили, на сороковой день у ее могилы нашли мертвого окровавленного волка…

Старожилы д. Березницы рассказывают участникам фольклорной экспедиции былички о проклятых и унесенных маленьких детях.

Фото из архива автора. ФАБ: СТ

В Суздальском районе были распространены и другие поверья — о так называемых неосторожных проклятиях, когда из-за неосторожного слова нечистая сила «уносит» проклятого таким словом ребенка на несколько лет. Невольно проклятый находится неизвестно где, а его «чертячий» двойник — полено или глиняный горшок — в зыбке. Особенно часто это касалось новорожденных детей. Истории привлекательны тем, что на самом деле ребенок (мальчик или девочка) вырастает, и случайная встреча со спасителем-ровесником, который (или которая) согласится жениться на пока невидимой выросшей девушке (или выйти замуж за парня), возвращает унесенного домой к родителям. Все кончается благополучно, почти как в сказке. Но в этом «почти» и заключена вся таинственность произошедшего, поскольку «живые» рассказы информантов вовсе не подразумевают сказку. Вся история выдается как свидетельство от первого лица либо со слов хорошего знакомого, и отношение к повествованию серьезно во всех смыслах. В таких рассказах всегда присутствует тонкая грань между выбором жанра, в рамках которого излагается подобный сюжет. Быличка или бывальщина легко могут перерасти в сказочную историю. И случай, овеянный мистикой и страшными событиями, превращается в сказку с волшебными помощниками и закономерным счастливым концом.

В черновых рукописях Александра Сергеевича Пушкина есть очень похожая запись услышанного от деревенских жителей (первая половина XIX в.). Вероятно, загадочность необъяснимого, опирающегося на жесткую реальность, тоже привлекла поэта:

Мне доводилось неоднократно записывать подобные истории в разных российских регионах, и везде рассказчики с суеверным страхом крестились, часто завершая рассказ словами «Господи, спаси и помилуй». Суздальские истории о проклятых и унесенных — самые примечательные. В них есть всё: и неосторожное слово, и «унесенное» дитя, и подмена ребенка поленом, чуркой, горшком, большой деревянной ложкой, которые, не замечая, продолжают качать родители долгие шестнадцать, восемнадцать, двадцать и так далее лет; и гадание в бане (или другом месте обитания нечистой силы), и обещанное слово, и разрубание «подменыша» — уничтожение чар. Интересно другое. Среди местного населения даже на момент записи (в конце XX в.) сохранялась вера в то, что наваждение — когда люди видят ребенка в люльке, хотя там лежит полено или чурбан, — дело рук колдуна, то есть посредника между тем и этим мирами. Именно он помогает нечистой силе «унести» чужого ребенка, отдавая его «на относ» (от глагола «относить») в качестве залога своего существования. Именно колдун оморачивает родителей, и они долгие годы кормят и качают «ребенка», не понимая, почему он не растет.

Если истории с проклятыми (отданными «на относ») и унесенными надолго не имеют конкретной привязки к месту и неопределенны в отношении реальности, то действительность происходящего в историях с проклятыми и унесенными ненадолго (на несколько дней) детьми связана с поверьями и их реализацией в конкретных местах. Пересказы одной и той же истории-случая могут варьироваться, наполняясь деталями и поучениями. Суздальские мифологические рассказы о проклятых и ненадолго унесенных детях очень подробны. Запрет-рекомендация матерям не ругаться на маленьких детей, а то «лешак утащит» или «черт унесет» ее ребенка, строится на поверье, которое перерастает в сюжетный рассказ о самом что ни на есть реальном (имевшем место) случае, и служит педагогическим правилом поведения родителей в воспитании детей: быть выдержанными, терпеливыми, снисходительными. Мать, пережившая стресс, испытавшая страх потерять ребенка навсегда, или слушатели, узнавшие, каково это — выругаться на дитя и потерять его, впечатляются одинаково. Положительное воздействие народного поучения, обрамленного в мифологический рассказ с участием мифического существа, приводящего поверье в действие, закреплялось на подсознательном уровне.