Пиранья. Компиляция (СИ) - Бушков Александр Александрович - Страница 162

– Названия обычно придумывают генералы и адмиралы, – бесстрастно ответил Вундеркинд. – И в данном случае тоже…

– Ну, тогда все в порядке, – облегченно вздохнул Лымарь. – Я имею в виду очень простую истину, всем известную: названия бывают как счастливые, так и чреватые… Если разобраться, всякое приключение Синдбада начиналось с того, что он попадал в жуткое кораблекрушение, на берег его выкидывало в самом плачевном состоянии, голым и босым… Ну, обошлось. А ведь бывают названия чреватые…

– Это точно, – сказал Землемер. – У кого-то, у англичан, кажется, давненько уж военные корабли не называют «Аллигаторами». Стоило только назвать, как он либо утопнет совершенно по-идиотски, либо на мель наскочит…

– Либо штурман зарежет боцмана, приревновав к канониру…

– Нет, точно, я где-то читал.

– Вы, мужики, не о том, – вмешался Куманек. – Вторую операцию за короткое время крутим, и обе прошли, как по маслу. Как-то мне это…

Со всех без исключения лиц исчезло отрешенное блаженство, все стали хмурыми и серьезными, кто-то покривился:

– Не накаркай, зараза…

– Да я так, мысли вслух…

– А ты молча думай, как оно и положено…

Словно холодным ветерком просквозило по комнате. Мазур прекрасно понимал, в чем тут суть, – от суеверий никуда не денешься, особенно на флоте, испокон веков полнившимся суевериями.

Ему и самому не нравились такая тишь, гладь да божья благодать. Вовсе не факт, что на каждой операции кто-то неминуемо должен гибнуть или калечиться, но Куманек абсолютно прав: две столь гладких акции подряд поневоле заставляют насторожиться, вспомнить о законе подлости и ждать от судьбы подвоха. Иногда подобное везение – до поры. Океан свое возьмет, слишком уж он огромный, равнодушный и древний…

Вошел Адашев, повесил в углу у притолоки истекавший водой дождевик и патетически воскликнул, сияя:

– Нет слов, товарищи офицеры! Прекрасная работа! Командование непременно будет в восторге…

На него смотрели устало и хмуро, с должным чинопочитанием: пусть себе треплется, ему по должности положено. Лаврик, однако, не утерпел, громко откликнулся:

– Прекрасную поговорку я читал в сборнике пословиц, товарищ контр-адмирал: «Советскому патриоту любой подвиг в охоту». Народная мудрость себя оказывает, особенно в сочетании с диалектическим материализмом.

Адашев пытливо уставился на него, но особист взирал наивно и преданно, взгляд его был по-детски незамутнен, а выражение лица – насквозь политически грамотное. Мазур ухмыльнулся, про себя завидуя в душе: Лаврику в некоторых отношениях было полегче, положение ему позволяло вот так вот порой балансировать на грани в стиле бравого солдата Швейка.

Контр-адмирал чуть растерянно кивнул, соглашаясь, что народная мудрость – вещь неопровержимая, особенно в сочетании с самым передовым учением. Переступил с ноги на ногу – Лаврик определенно сбил его с накатанного хода мысли, – изрек еще парочку банальностей, чтобы не терять лица, и тогда только вышел, сославшись на срочные дела. Лица у всех смотревших ему вслед были одинаково бесстрастными, но каждый, поклясться можно, думал об одном и том же – тертый был народец, послуживший… Строго говоря, не было никакой производственной необходимости в том, чтобы Адашев торчал сейчас на «Ворошилове», а еще раньше на тральщике. Однако грамотно составленный рапорт с толковым напоминанием о том, что и сам контр-адмирал пребывал чуть ли не в боевых порядках, во всяком случае на переднем крае, иногда весьма способствует карьерному ходу и позволяет без мыла проскочить в наградные списки. Нужно только уметь грамотно себя подать. Немало блистательных карьер подобным образом смастрячено, немало орденов порхнуло на грудь – и вовсе не обязательно в двадцатом веке, и не только на одной шестой части земного шара. Тенденция, однако, справедливая для всего мира.

А в общем, не стоило забивать этим голову. Подобные вещи проходят по разряду неизбежного зла, и к ним следует относиться философски. Главное, в очередной раз вернулись с победой, и стыдиться нечего, право слово.

Часть вторая

Мореход в песках

Глава первая

Аравийская роза

Грохочущие динамики, понатыканные по всему периметру огромной площади, доносили звонкий голос Лейлы до самых дальних уголков – но Мазур, конечно, не разбирал ни слова из того, что она выкрикивала с нешуточными задором и убежденностью. Можно было, ясное дело, примерно догадаться, однако для российского уха певучие арабские слова звучали загадочной тарабарщиной. И плевать, в конце-то концов. Идеологической накачки с него хватало и дома.

Он просто стоял на прежнем месте, смотрел на девушку в аккуратном, песочного цвета френче, ораторствовавшую на прочно возведенной трибуне всего-то метрах в двадцати от него. Ее слова лились плавно и гладко, выдавая закаленного митингового оратора. Лейла в нужных местах помогала себе выразительными, отточенными жестами, то плавными, то резкими, щеки ее разрумянились, прекрасные черные волосы, ничем не стесненные, то и дело взлетали над плечами при особенно бурной жестикуляции. У нее был уверенный и непреклонный вид человека, насквозь знающего свои убеждения и готового при малейшей необходимости лечь за таковые костьми, – комсомольская богиня, очаровательное создание с пистолетом на поясе.

Беда только, что приглашенные, деликатно выражаясь, на митинг жители столицы вряд ли могли оценить по достоинству ее жесты и выражение лица – меж трибуной и первыми рядами толпы пролегло немаленькое расстояние, широченное пустое пространство, посреди которого торчали лишь кучки и цепочки народогвардейцев с автоматами наизготовку. Швырнуть оттуда какую-нибудь взрывчатую дрянь положительно невозможно – ни одна граната не долетит до трибуны, рядом с которой возвышалось нечто, укутанное белым покрывалом. Остаются еще возможные снайперы – но Мазур не сомневался, что все окна и крыши прилегавших к площади домов бдительно контролируются орлами генерала Асади.

Закончив очередной пассаж, Лейла резко развернулась вполоборота – и тут же, получив какой-то не замеченный Мазуром сигнал, солдат в черном берете перерезал веревку огромными сверкающими ножницами. Белое покрывало, сминаясь, заскользило вниз, и взорам народонаселения революционной столицы предстал великий основоположник Карл Маркс – под три метра ростом, исполненный в бронзе, в рост, он прочно стоял на постаменте, в старомодном пальто, с классической, идеально расчесанной бородой, с лицом значительным и спокойным, как и полагалось основоположнику.

Какое-то время над площадью стояла тишина, потом динамики взорвались бравурной музыкой. Мазур слышал ее столько раз, что давно научился распознавать: «Марш революции», новый государственный гимн. Лаврик подтолкнул его под локоть, и задумавшийся Мазур торопливо вскинул руку к берету. Он был в здешней форме, в черном берете народогвардейца, так что честь следовало отдавать на здешний манер. Как будто кого-то могла сбить с толку его славянская физиономия… Но ничего не поделаешь, приходится соблюдать условности.

Через площадь двинулась бронетехника. Зрелище было сюрреалистическое, поскольку в одних батальонах были перемешаны советские «Т-62» и британские «Чифтены», отечественные бронетранспортеры и «Саладины». Последний раз подобная картина наблюдалась не позднее сорок пятого года… а впрочем, Мазур видывал сочетания и повеселее: ну, скажем, африканского гвардейца в советской полевой гимнастерке образца сорок шестого года со знаками различия тамошней молодой республики, с классическим «шмайсером» на груди и в фуражке португальского фасона.

За танками мимо бронзового основоположника потянулась пехота – стопроцентно британским парадным шагом, характерно виртуозя руками, и офицеры по въевшейся привычке зажимали стеки под мышками. Рев моторов умолк, слышался только размеренный топот высоких ботинок. Политбюра стояла на трибуне с сосредоточенными и важными лицами, держа ладони у беретов.