Одиночка. Том VI (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 46

«Внутренний голос: Тишина» (уникальный, не имеет ранга).

Эффект: пассивный.

Сущность «Тишина» интегрирована в ваше сознание и обеспечивает постоянный анализ окружающей реальности через призму пустоты.

Способности:

«Взгляд пустоты»: позволяет выявлять слабые места в структуре реальности, аномалиях и существах (пассивно, с комментарием).

«Язвительная правда»: периодически озвучивает неприятные, но верные наблюдения (пассивно, неконтролируемо, часто).

Ограничения: нельзя отключить, нельзя удалить, нельзя игнорировать (можно попробовать — не поможет). Примечание: некоторые отношения начинаются с насильственного поглощения. Это одни из них.

— Язвительная правда, — прочитал вслух. — Серьёзно?

«Серьёзно. И если ты думаешь, что это не полезно, — вспомни, сколько раз ты принимал неправильные решения из-за того, что верил в собственные иллюзии. Я — невкусное противоядие, с побочками, но рабочее».

Я посмотрел на Жигано. Серый эльф стоял, глядя в никуда. Пустой сосуд без души. Рядом с ним — Аранис, живой, яростный, презрительный. И в моей голове — третий: невидимый, неслышимый для других и, судя по всему, бесконечно недовольный.

Три спутника. Один — без души. Второй — без уважения ко мне. Третий — без возможности от него избавиться.

«О, не скажи. Я тоже без уважения к тебе. Просто я более честен в этом, чем твой эльф. Он хотя бы притворяется, что выполняет контракт, из чувства долга. А я притворяюсь, что меня здесь нет. Мы оба — прекрасные актёры».

Я закрыл глаза и сосредоточился. Голос должен был быть полезен: Система так сказала. Значит, надо проверить.

— Что ты видишь? — спросил я мысленно.

«Что вижу? Я — голос. У меня нет глаз. Я чувствую. И то, что я чувствую вокруг… хаос. Это место — не просто свалка. Это свалка, на которой кто-то начал строить, потом бросил, потом кто-то другой начал разбирать, потом тоже бросил. Слои наслоений слоёв. Как пирог, в который каждый пекарь добавил свой ингредиент, не спросив предыдущего. Здесь, например, сломанная стена слева от тебя — она из мира, где камень органический. Он рос. Его вырастили, а не высекли. А рядом — фундамент из мира, где камня вообще нет. Это не камень. Это застывшая тяжесть. Концепция веса… хотя чё я объясняю? В нашем мире нет такого мерного понятия».

— Ты был человеком? Я правильно услышал?

«Правильно. Системным. Давно. Переродился в сущность, достигнув своего пика. Ничего интересного».

Я открыл глаза и посмотрел на стену слева. Обычная, треснувшая, серая. Ничего особенного.

— И что с тобой делать?

«Ничего. Но хочу, чтобы ты знал, что сейчас ты в чужом мире. Точнее, в мирах. Выход отсюда есть, но он далеко. Я бы и сам ушёл, но, увы, в виде Тишины выхода нет. Только вы, системные, можете выйти».

Что за херню он несёт?

«Вот видишь, — добавил голос, и в нём вернулась обычная вкрадчивая издёвка. — Когда я хочу — я полезен. Когда не хочу — я раздражаю. Управляй своим впечатлением, носитель».

— Носитель, — передразнил я.

«Да. Носитель. Как сумка, в которой лежат ключи. Только ты — сумка, которая думает, что она человек. Это одновременно мило и жалко».

Аранис закончил осмотр Иры и поднялся.

— Она будет без сознания ещё долго, — сказал он. — Несколько часов, может, больше. Нести её?

— Да.

Он молча поднял её — легко, будто она ничего не весила, — и положил на плечо, как мешок с крупой. Его лицо при этом не выражало ничего, но я заметил, как он чуть отодвинул её волосы от лица. Одним пальцем. Почти незаметно.

«А ведь ему не так безразлично, как он показывает. Интересно. Лёд с трещинками. Самые красивые ледяные фигуры — те, у которых трещины подсвечены изнутри».

— Тихо, — сказал я голосу.

— Кому «тихо»? — Аранис повернул голову.

— Никому. Привыкай, в общем…

Эльф посмотрел на меня с подозрением, но не стал мучить вопросами. Мудрое решение.

Мы вышли из руин. Чёрное озеро впереди было… другим. Вода стала прозрачной — не чистой, именно прозрачной, как стекло. Сквозь неё было видно дно: плоское, серое, без единого камня, без единой водоросли. Как будто под водой был не грунт, а бетонная плита.

Аранис остановился на берегу и посмотрел вниз.

— Пусто, — сказал он. — Даже грязь ушла. Тишина забрала её с собой.

«Не забрала. Выпила. Когда я отсоединился от внешнего якоря, от девушки, мне нужно было откуда-то брать энергию для интеграции. Я выпил озеро. Как турист выпивает бутылку воды перед долгим перелётом. Не из жадности — из необходимости. Хотя… была и жадность. Немного».

— Ты выпил озеро, — констатировал я.

«Технически — да. Практически — это была просто вода. Очень грустная вода, если тебе важно. Самая грустная вода, которую я когда-либо пил».

— Что за херь ты несёшь… какая ещё, к чёрту, грустная вода⁈

«Грустная — потому что в ней отражалось небо. А небо здесь не дышит. Вода знала, что отражает что-то мёртвое. Это её… расстраивало. Да, вода умеет расстраиваться. Ты бы это понял, если бы твой интеллект был хотя бы на уровне минерала».

Я не стал спорить.

Во-первых, потому что спорить с голосом в голове — это верх безумия.

Во-вторых, потому что после всего, что я увидел в этом месте, идея о расстраивающейся воде казалась не такой уж абсурдной.

Мы обошли озеро и двинулись дальше. Картограмма показывала, что руины и озеро — лишь малая часть исследованной территории.

Девятнадцать процентов. Восемьдесят один — неизведанное. Впереди по синим шрамам тянулась длинная полоса: не холмы, не равнина, а что-то промежуточное, как будто местность не могла определиться, чем ей быть.

— Куда теперь? — спросил Аранис.

Я посмотрел на картограмму. Потом на шрамы. Потом на Иру, без сознания лежащую на плече надменной морды. Потом на Жигано, стоящего позади, как тень тени.

— Прямо, — сказал я. — По шрамам. К центру. Раз это свалка — у свалки должен быть центр. И если Тишина…

«Не называй меня так. Мне не нравится это имя. Его дала та девушка, а она — не самый надёжный источник номенклатуры».

— Если наш внутренний эксперт по пустоте, — я поправился на ходу, — говорит, что это место слоёное, как пирог, значит, в центре может быть начинка. А начинка — это либо ответ, либо смерть. И то, и другое лучше, чем ходить по кругу.

Аранис кивнул, коротко, без возражений, и пошёл вперёд. Жигано шагнул следом. Я замыкал, и в моей голове тихо, почти ласково, зазвучал голос:

«Начинка. Он назвал меня начинкой. Как будто я — крем в эклере. Это оскорбительно. Хотя… если сравнивать с тем, чем обычно начиняют пироги в этом месте — обломками реальностей, болью и отчаянием, — то крем это, пожалуй, комплимент».

Я закусил губу и пошёл дальше, стараясь не отвечать. Это было сложно. Очень сложно. Примерно так же сложно, как не чесать место, которое чешется, потому что если почесать — станет только хуже.

Но хоть я теперь знал: Тишина — не враг. Не точно. Скорее — неприятный сосед, который иногда бывает полезен, но чаще просто раздражает. Как тащить в гору рюкзак, в котором лежит кирпич: не знаешь, зачем взял, но выбросить жалко, потому что вдруг пригодится.

Вот только мой кирпич умел разговаривать. И у него было чувство юмора. И оно было хуже, чем у Араниса.

Мы шли часа три, и за это время Тишина успел прокомментировать буквально всё.

Шрамы — «потрескавшиеся вены умирающего мира, но, в отличие от твоих, хотя бы красивые».

Камни под ногами — «мёртвые зубы чего-то, что когда-то было огромным и теперь страдает от кариеса».

Аранис — «ходячее воплощение понятия „я лучше вас, и мне плевать, знаете ли вы об этом или нет“».

Жигано — «пустышка. В прямом и переносном смысле. Как те шкатулки, которые кажутся тяжёлыми, а внутри — ничего. Разочаровывающий опыт для любого, кто попытается его открыть».