Вкус «изабеллы» - Муленко Александр - Страница 17

– Сократят, – вздыхала она на каждом свидании с мужем. – На что я буду жить?

– Разве я не добытчик? – успокаивал Иван. – Ты только посмотри на другую челядь: ни у кого ни копейки в карманах нет, а я при деньгах, при хороших заказах, имею спрос.

– Ненадёжная эта работа: ни стажа у тебя, ни льгот, и налоги не платишь – уличат, отберут экскаватор.

– Прорвёмся, мать, где наша не пропадала, – так он шутил, но было всё же тревожно. – Наша пропадала везде.

По выздоровлении Алёну вызвали в дирекцию и поинтересовались, как она себя чувствует.

– Нам не нужны больные люди, – строго напомнил начальник отдела кадров.

– Я буду работать, – ответила женщина.

Вскоре завод перекупили. Новые акционеры оказались бессердечнее прежних. Их управляющий напечатал бумагу о сокращении штатов. В этот чёрный список попала Алёна. Второй сердечный приступ оказался сильнее, чем первый.

– Лежи-ка, мать, пока в больничке и поправляйся, не думай о будущем – это моя забота тебя кормить, – утешил Кротов. – Больничный лист тебе всё равно оплатят, а там и бог повернётся к нам лицом. Ешь апельсины – и тебе, и твоим соседям в палате хватит.

Бледная, она плакала, таяла жизнь.

Но не бог повернулся лицом, а дьявол. Пришла весна, и вода поглотила почти весь город. Природа митинговала пуще всех оппозиций.

Канализационные люки оказались забиты грязью, затянуты тиной. Коммунальщики не справлялись с работой, не хватало техники, рук и денег. Нечистые воды окружили склады, где хранились продукты хлебозавода: мука, орехи, изюм, шоколадки. Мыши покинули подвалы.

– И тут появился я, – рассказывал Кротов.

Улыбались даже самые безнадёжные сердечники, удивляясь метаморфозам, бывающим в жизни.

В то аварийное утро Иван проезжал мимо хлебозавода на экскаваторе.

– Твой новый начальник ни бе ни ме ни кукареку, выскочил на дорогу в болотных сапогах, руками машет, а рожа – бледная, щёки его трясутся. Без мата двух слов связать не умеет. Смекаю, – молит о помощи, нырять за мешками некому. Нанял он было бичей для этого дела, а те напились по предоплате и, как в Турции, – едва не утонули в экскрементах, которыми наводнила весна… А тебя, Алёна, я поздравляю с повышением по службе, ты отныне в отделе кадров – инспектор по персоналу. Беса, что кровь твою пил, уволили у меня на глазах. Вырыл я, значит, траншею, отвёл все воды в овраг, покраснел твой начальник, очухался, стал благоразумным, вещает членораздельно, словно серый волк из доброй сказки: «Я, Иван-царевич, по самый гроб тебе обязан. Ты меня спас», – и тянет деньги. «Положи-ка ты мне в ковшик мешок немочёного чернослива и грецких орехов, да из тех закромов, где мыши не бегали». – «Я тебе из личного склада – самых отборных». – «И ещё… Жену мою знаешь, а-а?.. Алёну Сергеевну Кротову». – «Хорошая женщина». – «Она в больнице, – вот так и так – объясняю вкрадчиво, – в гематоген свернули женщине кровь». Он снова в крики: «Не может этого быть!.. Этот мерзавец у меня больше не работает… Ко мне его, на ковёр!» Облаял его подлюгу со всех сторон и уволил…

– А ты поверил? Они же вместе водку пьют.

– Не выполнит своё обещание – утоплю. Отрою такую земную артерию – стены рухнут, такой туалет ему на заводе устрою, зацокают языками от зависти даже герои локальных войн и конфликтов, отягощённые орденами за службу Отечеству и правде. Правительство объявит президенту импичмент: «Не в том сортире, не тех ты мочишь».

– А город без хлебушка. Повсюду распутица. Раньше бывало сухо. У нашей проходной росли тюльпаны. Мне было пять лет, когда я впервые ушла из дома, чтобы их нарвать. Мамка меня нашла и наказала, а я ревела и боялась хворостины, которой она меня гнала обратно домой, словно тёлку. Сегодня повсюду бурьян, на асфальте липкая грязь, газоны запущены и страшны.

– К твоему выходу на работу мы их облагородим. Цветы не обещаю, но трава поднимется, как в детстве…

Вычистил, выскреб забытый всеми асфальт. Те же бичи, что тонули в подвалах хлебозавода во время паводка, проживающие здесь же – в гаражах у оврага, куда ушла вода, за ту же самую водку взрыхлили все газоны от автобусной остановки до проходной – без малого двести метров. Когда Алена Сергеевна приехала на работу после болезни, из ожившей землицы торчали острые зелёные стебельки сочной травы и среди них, увы, не тюльпаны, но одуванчики тянулись навстречу солнцу.

Рассказ четырнадцатый. Штурм великого эксперта

Через год супруга сказала о пенсии. Сердце стучало неровно, и, хотя тяжёлые дни остались в прошлом, страхи не проходили.

– Мне нужна инвалидность, – сообщила она Ивану. – Я тоже хочу получать бесплатные лекарства.

– Я тебе любые достану, – ответил муж.

– Любые лекарства не помогают, они поддельны…

Аптеки полны фальшивыми препаратами, ожидающими инспекций. Реклама лжёт, выдавая за панацею их глазурованный мел. Кротов и сам не единожды принимал такие дорогие таблетки, но прока с них не почувствовал ни на йоту. Как-то один гипертоник помог настоящими лекарствами, приходившими в аптеки не из баулов жлобовитых барыг, а централизованно – по заявкам лечебных учреждений. Разница между одними и теми же таблетками была налицо. Попробовав настоящее лекарство, больному на время казалось, что чья-то совесть ещё на месте, только нужно дожить до получения группы инвалидности, чтобы обрести надежду на справедливость.

– Я же для этого платила налоги, страховалась, – волновалась Алёна. – Мне не откажут в медикаментах.

Как в детстве, она надеялась на государство, на его патронат. Но страна холила чиновников да экспертов, а не больных, желающих иждивения и заботы.

– Хоть что-то сейчас, – молила Алёна. – Пока живая…

Новая медицина потеснила старую, добрую. Врачи стояли на рубеже у государственности, подозревая у каждого пациента аггравацию болячек. Уже не клятва Гиппократа, а присяга на верность руке, распределяющей деньги, руководила ими при выборе решений. Такая рука не могла поддержать всех, наплодившихся за долгое время социализма, ставших сегодня обузой для рыночной экономики – потребителями её благ, не производящими товаров ни на копейку. И хотя приличия в отношении уцелевших пенсионеров были соблюдены, и достойная старость пестрела в государственных документах – нация вымирала. Холодная расчётливость овладела умами специалистов, руководящих страной. Гуманитарные науки очерствели, остыли. Экономические выкладки душили сильнее газовых камер, добрые постулаты не гармонировали с убийственной математикой. «В случае сохранения современного уровня заболеваемости и инвалидности среди мужского населения России ожидаемая продолжительность их здоровой жизни сократится до пятидесяти трёх лет», – писали в журналах. И довольные этим государственные мужи смекали, что многолетние отчисления усопших граждан только на пользу номенклатуре. Однако женщины всё ещё доживали до пенсии и с ними нужно было делиться.

– А вдруг ты умрёшь? – спросила Алёна у Кротова. – И я останусь одна?

Иван Иванович задумался. Здоровья в нём было избыток, доходы его росли, но с чем не шутит чёрт. Ярый противник государственности, получавший не медали, а синяки, он осознавал, что у Алёны не будет помощи ниоткуда, если с ним случится беда. Кроме мизера по инвалидности, который предстояло отвоевать осадой или штурмом.

Глава клинико-экспертной комиссии Кацман Михаил Моисеевич был стариковат, но выглядел молодецки. Казалось, что время остановилось у порога его врачебного кабинета, как и тысячи больных в ожидании очереди на получение набора государственных льгот. Михаил Моисеевич впился в рабочее место, словно клещ в подмышечную область, ввинтился в кресло, как фарфоровый зуб, неистираемый пищей: ни расшатать, ни пододвинуть. Его друзья-генералы давно сыграли в ящик, защищая Отчизну, а Кацман, пожалуй, самый древний эскулап поликлиники, продолжал продуктивно трудиться на зависть подрастающим коллегам. Он нажимал на авторучку с такою силой, что в пальцах появлялся синдром длительного сдавливания.