Итой. Искупление (СИ) - Летта Ника - Страница 7

— Когда надо? — спросила я уже без прежнего напора.

— Чем скорее, тем лучше.

Ну конечно.

Не через неделю. Не «как освободишься». А чем скорее, тем лучше.

Я посмотрела на чемодан так, будто это он во всём виноват.

— Я подумаю, — сказала я.

И в ту же секунду поняла, как мерзко это прозвучало.

Потому что человек четыре года лежал в коме, очнулся, а я сижу и думаю, как бы поэлегантнее не испортить себе график.

— Вика, — мягко сказала мама, и вот это было хуже всего. Лучше бы давила. — Я понимаю, у тебя своя жизнь. Правда понимаю. Просто… если можешь, приезжай.

Всё. Контрольный в голову. Когда мама начинает говорить вот так спокойно, без упрёка, совесть не просто грызёт. Она начинает жрать живьём.

Я шумно выдохнула.

— Ладно. Хорошо. Приеду.

Мама выдохнула с таким облегчением, что мне стало совсем стыдно за свою секундную внутреннюю истерику.

— Спасибо, девочка. Я сейчас скину тебе адрес и всё, что знаю.

— Угу.

— И, Вика… там правда что-то странное.

— Я поняла, — уже тише сказала я. — Скинь всё.

Попрощавшись, я опустила телефон и несколько секунд просто сидела, уставившись в пол.

Потом очень честно подумала:

Вот ведь хас.

Не про маму. Не про Дашу. Не про Лиду.

Про ситуацию вообще.

Потому что да, я соглашусь. Уже согласилась. Но удовольствия это мне не добавляло ни на грамм. Только ощущение, что меня опять жизнь подловила на повороте и с мерзкой улыбочкой сказала: «А планы? Какие планы?»

— Ну? — спросила я наконец, поднимая взгляд на Сеичи. — Только не надо сейчас делать лицо в духе “я же говорил”.

Он подошёл ближе. Не быстро. Спокойно. Но это его спокойствие я уже научилась различать. Обычное спокойствие Сеичи — тёплое. С этим можно жить. А вот такое — ровное, почти ледяное — означало, что внутри у него уже всё решено.

— Я и не собирался, — сказал он.

— То есть?..

— Ты поедешь.

Я сощурилась.

— Вообще-то, да. Это я и без тебя уже решила. Практически героически. Через страдания и внутренние матюки.

— Верю.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

И вот это было особенно подозрительно.

Он остановился совсем близко, взял у меня телефон, мельком посмотрел на экран, где уже пришло сообщение от мамы, и вернул обратно.

— Ты не поедешь туда одна.

Я скрестила руки на груди.

— Сеичи…

— Нет.

Спокойно. Без нажима. Без повышения голоса.

И от этого почему-то сразу понятно: спорить можно. Выиграть — нет.

— Вообще-то у меня, может быть, есть право хотя бы изобразить самостоятельного взрослого человека, — пробормотала я.

— Есть, — так же ровно ответил он. — Изобразишь это в самолёте.

Я невольно фыркнула.

Вот засранец.

— Ты хоть иногда можешь не быть невыносимо логичным?

— Когда это безопасно — могу.

И всё.

Вот после таких фраз мне особенно хотелось чем-нибудь в него кинуть. Не сильно. Из любви, так сказать.

Я встала и отошла к чемодану, машинально поправила лежащий сверху свитер и только потом спросила:

— Ты думаешь, это связано с тем, что ты почувствовал?

Пауза вышла короткой. Слишком короткой.

— Да.

— И это… та самая “трещина”?

— Возможно.

— А если нет?

— Тогда ты просто навестишь близких. А я зря потрачу время и буду вынужден признать, что мир всё ещё способен иногда обходиться без неприятностей.

Я покосилась на него.

— О, смотри-ка, у нас даже почти шутка случилась.

Он ничего не ответил.

И именно это мне не понравилось сильнее всего.

— Ты сейчас специально говоришь так, будто это обычная поездка? — спросила я уже серьёзнее.

— А ты хочешь, чтобы я сказал иначе?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что нет. Не хочу.

Если он сейчас скажет что-нибудь вроде: «это опасно», «что-то вошло в мир», «мне это не нравится» — я начну нервничать окончательно. А он, кажется, этого как раз и не хотел.

Вот же гад ползучий. Всё-то он понимает.

— Ладно, — пробурчала я. — Но я всё равно лечу не потому, что ты там что-то почувствовал, а потому что человек после четырёх лет комы очнулся, и если я не приеду, меня потом собственная совесть доест.

— Разумеется, — спокойно ответил он.

И почему мне кажется, что он надо мной сейчас внутренне издевается? Я снова посмотрела на чемодан. Каннам явно откладывался.

И, если уж совсем честно, меня это бесило.

Нет, не так. Бесило и царапало одновременно. Потому что одно дело — самой передумать. Другое — когда тебя снова выдёргивают из жизни, которую ты только-только начала складывать так, как хочется тебе.

— Только давай сразу договоримся, — сказала я, снова принимаясь перекладывать вещи. — Если окажется, что это всё просто кома, счастливые родственники и врачи, которые сами не верят в своё счастье, ты потом не будешь ходить с лицом “я же говорил”.

— Не буду.

— И смотреть вот так тоже не будешь.

— Как?

— Вот так, будто тебе заранее известно, насколько я сейчас ошибаюсь.

— Хорошо.

Я сощурилась.

— Ты мне слишком легко уступаешь. Это подозрительно.

На этот раз он всё-таки едва заметно улыбнулся.

— Просто в более важном ты всё равно уже уступила.

Я хотела возмутиться. Правда хотела. Но, если уж совсем честно, он был прав. Я уже решила ехать. А он уже решил ехать со мной.

И почему-то именно это, вместо раздражения, дало странное ощущение правильности происходящего. Очень нервной, очень неудобной, но правильности.

Сеичи тем временем взял со спинки кресла мой пиджак, аккуратно свернул и положил в чемодан.

Вот так. Без слов. Как будто мы собирались не в потенциально странную поездку на другой конец света, а просто в обычную дорогу.

Но я-то уже чувствовала: обычной она не будет. Потому что Сеичи в такие моменты становился слишком тихим. А слишком тихий Сеичи — это всегда дурной знак.

ГЛАВА 4: ЭЛЬФ НА ВЫДАНЬЕ

Когда дверь за Сашей закрылась, Итой наконец позволил себе перестать играть.

Лицо сразу утратило ту вынужденную мягкость, которой от него ждали. Исчезла усталость, годная лишь на роль ширмы. Ушла покорность, которую он соглашался изображать только ради выгоды. Остался он сам — холодный, собранный и бесконечно чужой этому миру.

Он медленно откинулся на подушки и прикрыл глаза.

Головокружение ещё не до конца отпустило, в висках время от времени неприятно стучало, а тело отвечало тупой слабостью на каждое движение. Но теперь это раздражало уже меньше. Не потому, что он смирился — смирение было уделом слабых, — а потому, что впервые с момента пробуждения ему дали тишину. Настоящую. Без слёз, без причитаний, без назойливых прикосновений и чужих голосов, в которых было слишком много чувств и слишком мало смысла.

Наконец-то можно было подумать.

Палата была залита ровным белым светом. Чистые стены, металлические детали, гладкие поверхности, странные устройства, назначение которых он пока не понимал, — всё здесь подчинялось холодной, бездушной функциональности. Ни следа магии. Ни целебных рун. Ни мягкого эха артефактов, облегчающих боль. В его мире место исцеления дышало бы силой. Здесь же всё выглядело так, словно само понятие жизни попытались заменить порядком.

Не храм врачевания.

Клетка.

И всё же даже в этой клетке чувствовалась система. А всякая система, если в ней разобраться, рано или поздно начинает подчиняться.

Его взгляд упал на предмет, лежавший на прикроватной тумбочке. Тонкий, тёмный, с гладкой стеклянной поверхностью. Именно его Саша называл телефоном. Итой взял его в руку, и предмет тут же ожил — экран осветился от прикосновения.

Эльф замер.

На краткий миг ощущение показалось почти знакомым. Словно он держал в ладони уродливый артефакт, созданный существами, никогда не владевшими настоящей силой, но с завидным упрямством пытавшимися её заменить. Он прислушался — и не уловил ничего. Ни потока. Ни искры. Ни дыхания маны.