Профессор без души - Бэйланд Анастасия - Страница 2

С тех пор и по сей день Бин Чуань чувствует себя всеобщим посмешищем.

Но он не может перестать посещать пары, потому что понимает: ему нужны хорошие оценки и стипендия. Первым приходит, выбирает одно и то же место перед самым преподавательским столом, где точно никто не стал бы садиться, и первым уходит, чтобы ни с кем не сталкиваться лишний раз. Правда, это не сильно спасает.

С ним нормально общается староста. Но она не может повлиять на остальных.

Учиться Бин Чуаню нравится, он с удовольствием записывает лекции и выполняет задания. Даже приспособился распределять свое время так, чтобы все успевать, и только пару раз за два месяца ложился спать позже полуночи. Но из-за одногруппников остается горький осадок. Порой появляется в голове быстрая мысль, что просыпаться утром от будильника, чтобы снова оказываться среди них, не очень-то хочется.

Бин Чуань не надеется, что со временем станет иначе. Главное, чтобы преподаватели хорошо относились. А он очень старается заработать авторитет. С английским и немецким справляться достаточно легко: в конце концов, это его стихия. Небольшие проблемы возникают с математикой, потому что он никогда в жизни толком ее не понимал. Ну и еще – с основами естествознания.

Нет, этот предмет Бин Чуань как раз понимает. Просто на подготовку требуется порой даже больше времени, чем на все остальное.

Преподаватель молодой, двадцати девяти лет[2], насколько Бин Чуаню известно по информации с сайта университета, всегда приходит в тщательно выглаженных, застегнутых под самое горло рубашках и собирает длинные-длинные волосы в аккуратный хвост, перевязанный лентой. Цю Вэй[3]. Цю-лаоши[4]. Он строгий и придирается к каждому слову, а еще дает задания, которые в интернете найти невозможно – старшекурсники предупреждали, что каждый год они новые, так что у них спрашивать тоже бесполезно.

Но это только раззадоривает. Ведь хорошие оценки именно у Цю-лаоши особенно ценны. И Бин Чуань их получает. Особенно с недавних пор, когда тот стал почему-то чуть менее придирчивым к студентам. И, если честно, начал вести себя немного странно, с внезапными перепадами настроения и нехарактерными для него прежде жестами. Но… не важно. Бин Чуань пообещал себе рано или поздно разузнать об этом преподавателе, так непохожем на остальных.

Тем более времени на учебу будет еще больше: работы у Бин Чуаня теперь нет.

Две недели назад его неожиданно уволили за случайно разбитую тарелку: сам виноват, пришел тогда расстроенный из-за того, что одногруппники порвали куртку, и не смог как следует собраться. Бин Чуаня не считали ценным работником. Само собой, за первый же промах директору не составило никакого труда его выгнать.

Всю следующую неделю Бин Чуань пытался найти любое другое место, но та кафешка оказалась единственной, где брали без опыта. Пара месяцев работы и школьные подработки опытом, разумеется, не считались. А откуда его было взять, если в любой официальной деятельности, даже банальном мытье полов, почему-то принимают только с ним?

Кому нужны оценки и знание двух языков на почти разговорном уровне, если они пока никак не помогают в реальной жизни?

За октябрь Бин Чуань еще заплатил. На ноябрь у него денег уже не осталось: маленькая стипендия первокурсника, даже вкупе с выплатами для заклинателей, оказалась меньше того, что требовала хозяйка. Скрепя сердце он написал заявление на заселение в общежитие, где, по словам старшекурсников, жить очень-очень дешево. И молился, чтобы соседями не оказались одногруппники. Всех остальных, наверное, он сможет перетерпеть.

Свободное место, разумеется, нашлось. Еще бы оно не нашлось при заполненности общежития только наполовину, как говорили первокурсникам.

И вот теперь, вечером первого ноября, Бин Чуань со своими немногочисленными вещами и выданным постельным бельем стоит на пороге комнаты, номер которой назвала ему комендант, суровая на вид женщина в ярко-малиновом брючном костюме. Неловко переминается с ноги на ногу, не решаясь постучать в дверь и войти.

Через пару минут она вдруг открывается сама, едва не хлопнув Бин Чуаня по лицу. Он не успевает отшатнуться, из-за чего нос к носу сталкивается с вылетевшим из комнаты невысоким парнем в вычурной черно-золотистой рубашке. Тот замирает, удивленно хлопает глазами, – в уголках прорисованы острые и длинные стрелки – и чуть склоняет голову набок. Бин Чуань нервно сглатывает.

– Эм, привет, – произносит парень. – Ты?..

– Здравствуйте. Я Бин Чуань. Первокурсник. Меня… подселили к вам, – отвечает Бин Чуань, сжимая пальцами постельное белье, от тяжести которого начинают болеть руки. На секунду он думает, что перепутал что-нибудь, и в горле пересыхает. – Это же триста третья комната?

Парень вскидывает брови, а потом сощуривается. Бин Чуань отмечает, что его довольно короткие волосы криво обрезаны в некоем подобии каре. Как будто сам ножницами орудовал. Или просил кого-то… у кого с ними явно не очень хорошие отношения.

– Ты готовить умеешь? – внезапно спрашивает парень.

Бин Чуань от неожиданности даже дышать на мгновение перестает. Это что, какая-то проверка? Старшекурсники предупреждали, что в общежитии иногда любят «испытывать» новеньких, но… Если он неправильно ответит, его что, не пустят в комнату? И где тогда он будет ночевать? В коридоре? Комендант наверняка не позволит. На улице? Ведь уже отдал хозяйке квартиры ключи, вернуться туда точно не получится.

Спать периодически на улице, прячась под козырьком крыльца и кутаясь в куртку вместо одеяла, ему не привыкать.

Да, конечно, всех детей-заклинателей отправляют в город Сяньчэн[5], потому что только здесь существует целый образовательный комплекс, состоящий из школы, колледжа и университета, где они учатся вместе с обычными детьми, но по особой программе с факультативными занятиями по субботам. И Бин Чуань ездил туда целых пять лет. Учителя даже говорили, что он подает большие надежды.

А потом умерла мама.

Бин Чуань, к своему стыду, так редко в последнее время бывал на ее могиле… Из-за загруженности получается только зажигать время от времени благовония[6] в небольшом местном храме, чтобы почтить память.

Отца у Бин Чуаня не было – погиб еще до его рождения, неудачно нарвавшись на уличных хулиганов. За отчима мама вышла замуж, когда Бин Чуаню исполнилось года четыре. При ее жизни отчим был достаточно приветлив к нему, чужому, по сути, ребенку. И продолжал держать эту маску ровно до момента оформления документов на усыновление.

Потом на Бин Чуаня каждый день орали – не кричали, нет, криком он бы это не назвал. Именовали не иначе как мелким гаденышем и бесполезной тварью. Били. Периодически выгоняли из дома. При этом отчим весьма талантливо распоряжался деньгами и связями, чтобы органы опеки не навещали его. А еще позвонил в школу Сяньчэна… и сказал, что Бин Чуань там учиться отныне не будет, так как «решил отказаться от пути самосовершенствования».

К сожалению, ему поверили. Больше детей-заклинателей в деревне не было, и школьный автобус с того дня туда не заезжал. А на обычном междугороднем Бин Чуань не мог ездить до совершеннолетия без специального документа от родителей. Которого, разумеется, ему было не видать.

Бин Чуаня перезаписали в местную, обычную школу. Он был слишком упрям и все равно продолжал старательно учиться. Сам кое-как занимался духовными практиками, формируя хотя бы слабое ядро. Никто даже не догадывался, что творится у него дома, хотя назвать это место домом было сложно. Только с одноклассниками отношения не ладились, но Бин Чуань уже привык. В школе Сяньчэна он тоже особо ни с кем не общался.

Оставалось ждать восемнадцатилетия, когда он сможет уехать. Отчим его держать не будет точно – толку, если на совершеннолетнего никаких пособий не получишь?

Где-то на задворках сознания у Бин Чуаня вертелась мысль, что смерть мамы не была естественной. Не от тяжелой болезни.