Между нами третий - Асадов Эльчин - Страница 7

И мы втроём, весело смеясь выбегали в школьный дворик на перемену и поставляли лицо под майское солнце. Нам было хорошо вместе, особенно мне, когда рядом была Ламия. Детская непосредственность – это одно из самых волшебных ощущений и чувств, что может быть в юные годы. Это чувство без претенциозности на взрослую сознательную жизнь, без чувства крайней ответственности, без особых понятий жизненных условий и установок, но такой неповторимой, безвозвратной и неуловимой отрадой счастья, которую мы не понимали тогда, что она больше не повторится.

В один из тёплых дней мы вновь стремглав выбежали на небольшой школьный дворик, где играли уже другие учащиеся, и сели под железный зонт квадратной беседки.

– Ой, смотрите, майский жук! – воскликнула Ламия, подбирая осторожно пальцами насекомое.

Жук как мог выворачивался и вырывался от цепких неприятных ему упругих прикосновений человека. Ламия двумя ладонями прикрыла насекомому выход, заключив его в тёмный каркас прижатых друг к другу рук, в котором майский жук оказался поневоле без света и воздуха.

– Давайте отпустим его, – сжалился Эльвин.

– Он же улетит! – улыбалась Ламия приложив ладони к уху и прислушиваясь к обессиленному жуку.

– Не улетит, если привяжем его. Если б только была нитка, то привязали к его ножке, а после отвязали, – сказал я, удивившись своим мыслям.

Ламия аккуратно передала жука Эльвину, который брезгливо принял его, при этом добавив, что он воняет, а затем она, приподняв край школьного фартука, зубами оторвала торчащую часть куска нитки, которая всё больше разошлась и наконец стала внушительного размера, чуть длиннее полметра. Я взял белую нитку и с помощью друзей привязал её к задней части ножки майского жука. Бедолага – жук сидел на ладони руки Ламии, ничего не подозревая, и уже сдавшись, не шевелился, как будто выбился из сил и потерял всякую надежду на свободу. Ламия подбросила жука на воздух, и насекомое, улучив, как ему показалось, момент, раскрыл черновато – зелёные крылья с целью окончательного побега. Но как только он понял, что это невозможно, стал кругами летать над нашими головами. Нашему веселью и озорству не было предела. Мы хохотали от всей души, передавая при этом конец заговорщицы – нитки из рук в руки, а жук обессиленно, но с яростью кружился, не сдаваясь, с большой надеждой на скорейшее освобождение. Другие ребята тоже подбежали и присоединились к нашему веселью, и тоже по очереди хотели «помучить» бедное насекомое. Это весёлая забава передалась и им. Мы имитировали полёт жука так, что бегали по школьному двору, несясь на ходу с привязанной к его ножке ниткой, да так, что несчастное создание и впрямь, кажется, думало, будто это временное явление или же какой – то нелепый случай, произошедший с ним совсем некстати.

Больше всех ликовала Ламия своей находке, и я, подбросивший им эту забавную идею как ребяческое баловство.

Прозвенел звонок на урок, и мы отвязали жука. Освобождая его от невольного заключения и наших возможно неуместных, но нам тогда так не казалось, проказ и шалостей, подбросили это божье создание на воздух, а затем зашагали в сторону школьного здания.

Отчаянное жужжание майского жука рядом ещё можно было расслышать, оно словно декларировало всему свету свою амнистию и несправедливое тюремное заключение.

Наши с отцом поездки в больницу для душевнобольных участились. Если раньше мы ездили раз в неделю, то теперь почти каждый день. Двадцать пять километров туда и столько же обратно.

Мёвлуд купил мне стерео – плеер, чтобы я не скучал по дороге. Я слушал битлов и Майкл Джексона. Отец, кивая головой, сетовал и говорил, чтобы я слушал серьёзную музыку. В чём по его понятиям состояла серьёзная музыка, я знать не мог. Мёвлуд умел навязать свою точку зрения, свою мысль собеседнику и убедить его в чем угодно, хоть даже в том, что в прошлой жизни он был Папой Римским. Он имел ненамеренное и невольное влияние и воздействие на многих.

Мы с ним спали в одной комнате. И оба раскладывали матрасы на полу. Мать во второй комнате на кровати. Почему они спали раздельно, не трудно было мне, десятилетнему мальчику, догадаться, хотя многое оставалось тайным. То, что Мёвлуд не любил Фатиму, было ясным как божий день. Они, во всяком случае, не были двумя магнитами, которых можно было бы просто приблизить для воссоединения. Вот поэтому они и не притягивались друг к другу – и с каждым разом отдалялись всё дальше. Я тогда не совсем понимал, что всему нужен естественный ход развития событий и, соответственно, отношений. Как – то Фатима сказала мне свои мысли вслух, и я отчётливо их запомнил: «Судьба женщины делится на два этапа: до замужества и после. Если рассматривать этот мир, он абсолютно совершенен, просто люди сделали его никчёмным и абсурдным. Любое счастье неизбежно, если не сидеть сложа руки. Все люди рождены, чтобы быть счастливыми. В этом Великая Заслуга Бога, но люди, увы, не понимая своего высшего предназначения, слепо несут свой крест без сопротивления. Но даже если предположить, что мир не является прекрасным и идеальным, наши впечатления о мире делают его идиллическим и совершенным. Жена заменяет вторую мать для мужчины. Просто он этого не понимает. Постарайся понять, сынок, мужчина сильнее ломается и получает травму, когда его бросают или разводятся, чем женщина. Господи, мы нуждаемся в ежесекундной твоей милости. Когда счастлива женщина, то значит, счастлива вся семья и благоустроен быт. Когда несчастлива женщина – то семья подвержена тяжелым испытаниям». И наступила режущая слух тишина, безмолвие, в котором как бы дополнялось к сказанному: «Муж и жена должны составлять одно гармоничное целое, неразрывную духовную связь и физическое влечение друг к другу. Только в этом случае брак обречён на долговечность».

Я не понимал и постоянно задавался вопросом, почему нужны были ежедневные поездки в больницу к неизвестной чужой мне женщине. О былой страсти Мёвлуда, несбыточных желаниях и утраченном времени можно было составить путеводитель к разбитому сердцу ранней несохранившейся любви. Я не ревновал эту несчастную пострадавшую женщину к отцу, вот только обидно и жаль было мою мать. Когда – то безумно влюблённая мать вышла замуж за отца, потеряв голову, несмотря на уговоры и запреты дедушки. Виды повидавший дед знал толк в людях и разбирался в этой жизни – головоломке во всех её проявлениях. Он – то хорошо знал, на кого можно положиться, а кто может подвести.

Как – то раз я зашёл в мамину комнату, где искал книгу. Порывшись в полках, я раздвигал ящики стола и не забыл раздвинуть ящик ночного столика, на которой стоял белый светильник. Рецепты, квитанции, тетради, баночки с лекарствами, градусник, а рядом стояла на первый взгляд ничем не примечательная игрушечного вида похожая на банан пластмассовая странная вещица. Я повертел в руке «игрушку – банан», присматриваясь к необычной конструкции. Рядом была кнопка, на которую я нажал. Она включилась и начала вибрировать. Мне стало смешно. И поиграв немного, я засунул её обратно на место. Что это и для чего маме нужна была игрушка, я тогда не понял. А потом и вовсе забыл про неё.

С Мёвлудом все обходило гораздо сложнее. Он меня ничему не учил (всё в жизни мне приходилось самому познавать), потому что он и сам был плохим учеником в жизненных ситуациях и повседневных перипетиях. Мне захотелось поделиться с ним о своих чувствах, испытываемых к Ламии, но он был и плохим слушателем и ужасным собеседником.

– Я давно далёк от сантиментов и телячьих нежностей, – сказал Мёвлуд, криво усмехнувшись. – Мне не пристало и неприемлемо гоняться за обыденным, мимолётным, эфемерным. Любви нет! Есть только физическое удовлетворение тела. Ты встречаешься с ней?

– Не совсем. А у тебя перехватывало дыхание при виде любимой? – пытался я выжать у отца хоть какую – то информацию.

– Я жалею об упущенном времени и о своих тогда ещё незрелых порывах, грехах и непростительных ошибках. Жаль, что всё это со мной случилось. Запомни, сынок, карьеру, личностный рост и социальный статус нужно делать без семьи: сиротой или будучи холостым. Семья только связывает твою перспективу по рукам и ногам. Нужно находить новые горизонты и брать новые высоты под новые весёлые аккорды.