Между нами третий - Асадов Эльчин - Страница 5

– Здравствуй, – тихо прошептал отец женщине, как будто боялся нарушить и без того гробовую тишину и взбудоражить своим появлением темноту. Женщина одного с Мёвлудом возраста полулежала, откинувшись на подушку, которая была пристроена на спинке кровати. Она внимательно читала книгу, которую я не смог разглядеть от охватившегося меня волнения.

– Здравствуй, Зохра! – повторил Мёвлуд.

– Здравствуй. Ты давно здесь? – удивилась женщина.

– Только что пришёл!

Зохра, словно не замечая отца, рассматривала меня не меньше минуты. Женщина смотрела на меня в упор. Она была кое – как расчёсана, но местами неуклюже торчали в разные стороны волосы, как будто после бессонной ночи. Глубокие морщины между бровями и тремя линиями на лбу придавали ей старческий вид. Опушенные уголки губ покоились на нежном, но узком подбородке.

Говорят, по рукам женщины можно рассказать о её характере и судьбе. Руки у Зохры – ханум были холеными, не ведающими тяжелого труда. Без маникюра, неухоженные, чуть ломкие ногти подчёркивали под ними чёрную грязь. Мне стало жаль её. Она заметила, как я настойчиво разглядывал её руки и, отбросив книгу в сторону, спрятала руки под одеяло.

Мужчина и женщина, уважающие себя, должны выглядеть соответственно, а посему и аккуратно прежде всего для внешнего мира, потому что, отображая себя, мы получаем гармонию извне! Мы должны выглядеть по возможности элегантно и изящно, и ни в коем случае не вульгарно и вызывающе.

– Познакомься, это Хусейн! – пробурчал отец и, немного помедлив, добавил: – Твой сын.

Я увидел, как по нарастающему медленно меняется лицо Зохры – ханум будто тесто, попавшееся в руки искусного кондитера. Сначала она потупилась куда – то в пустоту, приоткрыла беззвучно рот, затем тупо заулыбалась, а в конце на глаза ей навернулись слёзы. Зохра – ханум протянула ко мне руки, и я неспешно, словно загипнотизированный, двинулся на два шага вперёд, оказавшись в конечном итоге лицом к лицу к ней и в её объятиях. Она плакала, безмолвно уткнувшись ко мне в грудь. По конвульсивным движениям содрогалось всё ее тело и было уже ясно, что она рыдает.

В чём состояла необходимость для Мёвлуда прибегать ко лжи?

Я всё ещё не понимал, в чём тут дело или подвох, и отказывался верить её слезам. Мёвлуду не следовало доводить эту несчастную женщину. Если женщина неудовлетворена, она может быть ужаснее калифорнийского торнадо. Я так и не понимал, чего добивался Мёвлуд.

Когда она отпустила меня, отстранив рукой, я очутился очень близко к ней, настолько, насколько можно было бы себе представить. Когда Зохра – ханум прекратила плакать, она сказала, будто возникшая мысль её долго мучила:

– Мы абсолютно разучились общаться с детьми! Единственное, что мы можем спросить у незнакомого малыша, и то скорее из – за любопытства, нежели из участия, это: «Как тебя зовут?» и «Сколько тебе лет?». На этом и завершается наше общение с детьми, как будто мы исчерпали весь свой словарный запас, кругозор и мировидение или же «проглотили язык», растерявшись перед восприимчивым ребёнком. А куда хуже, когда мы не в силах вынырнуть из повседневных забот, отвлечься от проблем насущных и переключить всё своё внимание на ребёнка. Вот этому всему мы с точностью наоборот можем научиться у детей: непосредственности, беззаботности и приспособленчеству.

Мёвлуд только молча кивнул в знак согласия и посмотрел на неё в упор.

От неё пахло кислятиной и впитавшимся всю одежду потом. Вдруг из неё вырвался гомерический смех.

– Почему ты смеёшься? – спросил отец, недоумевая.

– Потому что ты не смеёшься, Мёвлуд! – ответила женщина, целуя и гладя мою голову. – Ты так и не женился на мне, а прошло ведь десять лет. Но всё к лучшему и у нас есть сын!

– Я два раза сделал попытку жениться на тебе! – возразил отец.

– Но сделал после того, как твоя мать разрушила мои надежды и уже наши отношения были не те. Ты пошёл на поводу у родителей. А потом женился на другой!

Я стоял точно вкопанный, замерев на месте и слушая этот абсурдный, неведомый мне доселе диалог.

Я знал одно, и это чувство не обманывало меня, Зохра – ханум не была моей матерью, да и сходства между нами не было. Родственники и знакомые всегда утверждали, что я больше похож на мать, чем на отца. Суть вещей вероятно обстояла так: Мёвлуд раскаивался, заглаживал вину, выдавал желаемое за действительность и пускал пыль в глаза. Но откуда ему было знать, что я не опровергну сказанное им этой несчастной женщине.

– Зачем ты так? – раздраженно сказал я отцу, забегая на шаг вперёд при выходе из палаты. – Не нужно было говорить обо мне как о её сыне!

– Она твоя настоящая мать! – только и ответил Мёвлуд.

И немного погодя добавил абстрактно, как будто сам себе:

– Если в настоящем у неё, у нас, у всех сущий ад, значит, мы что – то допустили в прошлом!

Раньше бы мне никто не отказал в умении коммуникабельности с людьми. Но повзрослев и лучше узнав гадкие повадки и манеры, гнусные навыки и характер людей, я стал разборчив и избирательно общался с ними, делая порой редкие исключения. Исключением из правил был Мёвлуд.

«Нет ничего удивительного в том, что люди, живущие по шаблону толпы и массовым стереотипам, в итоге ничего не добиваются, как серые мышки, прячущиеся от света и жизни. Нет в них индивидуалистического стержня и самобытной выдержки. К таким неудачникам и простофилям относился и мой отец! Он доказал, что он дурак, просто ему нужно было всех в этом убедить».

4.

Многие люди в человеческой массе – всего лишь биологические особи, образные болванки, не представляющие собой ничего, кроме трендовых, брендовых пустышек, лишённых каких – либо духовных ценностей. Если не принимать их существование как данность, становится очевидно: во все времена они выступали трагикомическими бытовыми персонажами, угрожавшими самим фактом своего бытия устоям цивилизованного общества.

Эта безграмотная и невежественная чернь, по истечению сложившихся внутренних обстоятельств, повлекла и потянула в своё засасывающее болото оставшуюся массу. Теперь каким – то искусным процессом из трясины выплывают путём больших умственных способностей десятки единиц и только избранное меньшинство под влиянием изменчивой среды и воздействием постоянного всеобщего бессознательного в неё не попало, как бы оставшаяся часть людей ни пыталась их туда затащить.

Жизнь самая непредсказуемая, неповторимая и непреодолимая из всех оккультных наук. Я не испытывал глубокое единение и сопричастность с нашим народом. Я не понимал и вовсе не распознал – «кто тут на ком сидит», «кто под кого ложится», «кто на кого работает». Это давно вошло в моду, в норму, в обиход! Кажется, это было везде и во все времена. Удивительно другое, самостоятельно поднявшаяся личность без поклонов и без заискивания взобравшись на пик славы, на высшую точку амбразуры – возмущает публику, общественность, которая неустанно задаётся вопросом: как ему удалось так высоко подняться? кого же он подмял? кого приструнил? кого пристыдил? на кого наехал?

Но тем не менее, люди всё более становятся нетерпимыми к ошибкам друг друга. Ищут безошибочное в неидеальном, глупцы, когда сами же совершают ещё более недопустимые промахи. Это один из беспрецедентных аспектов реальной жизни, называемый мной «мелководье и люди в нём».

Мне было десять лет, когда я с родителями переехал в жилой, новый многоэтажный массив. Отцу тогда было тридцать с небольшим. Моя заботливая Фатима, взяв мою руку, повела меня в новую школу, находящуюся рядом с нашим домом. Она проводила меня до дверей учебного класса, поздоровалась с учительницей и так же незаметно ушла.

Учительница русского языка и литературы Саида – ханум подвела меня к доске и представила меня ученикам 4 А класса.

Окна были приоткрыты, пахло весенней апрельской влагой, тихо капал мелкий дождь. На душе было спокойно, но в то же время тревожно, как это бывает в незнакомом месте с новыми людьми. Я сел за первую парту по левую сторону.