Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович - Страница 72

Из ресторанчика неслось: Утро туманное, утро седое… — хотя утро было чудесным, ясным, словно чисто промытым. Моего собеседника и его жены нигде не было заметно, еще, похоже, не подошли. Покрутившись бесцельно по набережной, я решил зайти в районную библиотеку и скоротать время. Зашел. Спросил «Вокруг света» за пятьдесят восьмой год. Подшивку принесли довольно быстро. Все номера были на месте, и даже без вырезок. Открыл пятый номер, пролистал и вскоре споткнулся на материале аргентинского писателя Альфреда Варела, который был проиллюстрирован странной фотографией: Буэнос-Айрес, площадь Мая, где расположен Розовый дворец президента, у колонн какой-то арки стоят бравые гвардейцы, а по мостовой шествует Берия с дамой под ручкой. Орлиный профиль, характерный поворот головы, надвинутая на глаза шляпа…

Выходил из библиотеки я в каком-то странном потрясении. Из ресторанчика неслось: Я ехала домой, душа была полна печали… Рядом с кабачком увидел своего пожилого друга с седой женщиной, они были чем-то похожи друг на друга, как бывают похожими старые супруги. По-видимому, это и была та самая незабвенная Елена Евгеньевна. Они стояли у самого берега, у самой кромки прибоя, и что-то бурно обсуждали. Вдруг старушка показывает куда-то в зеленые волны, потом довольно резво хватает палку и начинает что-то вылавливать из воды. Когда приближусь к ним метров до двадцати, увижу в руках у старушки что-то мокрое и бесформенное. Которое она будет держать как самое дорогое сокровище, как высшую награду. Как ребенка. И оба старика покажутся такими счастливыми, такими одухотворенными, что я им по-хорошему позавидую. Ибо жизнь наша — это всегда выбор между ужасным и ужаснейшим, где верно действует лишь один закон — преумножения зла; и хорошо, если я ошибаюсь хотя бы наполовину.

Мне вдруг сделается неловко: а не мой ли давешний кораблик выловили они из воды? Ведь сейчас развернут его и все прочитают… И потому я несколько замнусь. Буду стоять и решать: стоит или не стоит подходить сейчас? Именно сейчас? Может, потом?..

Ямщик! Не гони лошадей! Мне некуда больше спешить. Мне некуда больше спешить. Мне не-ко-го больше любить!.. Ямщик! — летит, летит сквозь столетия плач, женский вопль, исторгнутый графиней Риттер, сейчас совершенно забытой поэтессой, узнавшей по дороге о смерти своего возлюбленного, — Государя Императора Александра Второго, Освободителя.

Увы, общество для независимой личности, для одинокого путешественника по этому гибельному житейскому морю всегда — более или менее враждебно, потому и приходится за любовь, за свободу собственного выбора платить чистоганом, то есть одиночеством… И это, опять же, в лучшем случае.

Вдруг плеча моего касается чья-то рука. Прикосновение будет до того отчего-то знакомым, что меня слегка даже нервно как-то тряханет. А когда наконец ме-е-е-едленно обернусь — передо мной окажется та, которая до сих пор снится; та, которой писал письмо, сворачивал из письма кораблик и бросал его в зеленоватые морские волны; та, которую искал, искал, искал, скрывая это даже от самого себя. Хотел найти и боялся этого. И вот — она предо мною. Такая же светловолосая, блондинистая, хотя и… Да, постаревшая, располневшая, поседевшая, но все равно единственно-желанная. Седая моя Аленка. Она живет тут, в этом городе, который по-турецки звучит «Хелен джик», что означает — «Белая невеста»…

— Вот, передали… от тебя! — и показывает измочаленный листок, который еще вчера был — бумажным корабликом.

А что же тогда в руках у стариков? Посмотрел туда: там был измочаленный венок из крупных ромашек, похожих на дикие бразильские подсолнухи.

Милая! Хорошая! Родная! Ты мой самый незабвенный друг…