Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович - Страница 62

Вечером, пока не наступила темнота, начинал лепить шар из латекса. Подвешивал его над костром, в котором горели плоды пальмы урукури, и медленно поворачивал. Дым от этих орехов содержит креозот, в котором много серы, и потому латекс Амазонии считается лучшим в мире.

Темнота наступала почти мгновенно: вот только что солнце касалось верхушек леса, золотило их, и вдруг, в течение какой-то минуты-другой, макушки деревьев из багровых делаются синими, потом лиловыми, темно-фиолетовыми, темно-бурыми, с каждой секундой тьма сгущается прямо на глазах, и вот через пять минут становится так темно, — хоть режь ту густую темноту ножом. Уставший до изнеможения, валился я на свою соломенную циновку, пропахшую креозотом, и засыпал как убитый… И если б меня спросили и тогда, и сейчас, сколько пролетело так времени, я бы затруднился ответить.

Чтобы хоть как-то скрасить свое убогое житье-бытье, я соорудил себе гитару: корпус сделал из панциря броненосца, гриф из какого-то твердого черного дерева, похожего на эбеновое, колки из карапакса, верхнего панциря черепахи, а струны — из проволоки. Для этого распустил несколько тросов с различным сечением проволоки. Гитара получилась с очень низким, „мясистым“ тембром, прямо-таки контрабас какой-то, звучание у нее было настолько экзотическое и необычное, но до того душевное, что поначалу, играя, я плакал от умиления. Потом мне знающие люди сказали, что, сам того не ведая, я изготовил почти классическую туземную гитару-виолану, — их делают в индейской деревушке-ситиу Парачо, население которой занимается исключительно этим ремеслом, и довольно успешно, жители продают свои инструменты как амазонскую экзотику по всему миру, особенно много уходит этих гитар в США.

Я настроил гитару как семиструнную, и вечерами подолгу самозабвенно музицировал. Ко мне стали собираться индейцы из близлежащих поселков-ситиу. Занимались они в основном тем, что собирали, как и я, каучук, масличные орехи, ароматические и лекарственные травы; разводили нутрий и белых бразильских горбатых быков. Но в основном жили с охоты и рыбной ловли. Они обсаживались кружком и слушали. Мужчины потягивали горячий мате́: у каждого была высушенная тыквочка, в которую клались листья вечнозеленого кустарника — падуба парагвайского, — листья заливались кипятком, напиток получался горьковато-сладкий, вяжущий; потягивали они его через трубочку-бомбилью. Дети слушали, открыв рот, для них это было нечто вроде праздника. В основном это были индейцы из местного племени мура, у которых почти отсутствует тяга к музыкальным инструментам, как, впрочем, у большинства индейцев, хотя слушать музыку они любят, но иногда, „на огонек“, забредали несколько метисов, которых тут называли — кабокло. Эти, как все креолы, были горячими поклонниками фламенко и мою игру презирали, потому что не понимали. Индейцам же моя музыка нравилась. Про мура соседи злословили, что племя, мол, дикое, ленивое и грязное, жестокое, носит ожерелья не из обезьяньих зубов, а из человечьих; у мужчин верхняя губа проколота в двух местах, куда вставляются клыки пекари, — и вставляют их будто бы не только, когда случается война… Со мной же они были кротки, как ягнята. Я быстро выучил их язык. Говорили они на так называемом „общем языке“ (лингуя жерал), на бразильском наречии португальского языка с вкраплением нескольких тысяч индейских слов, — для человека, изучавшего когда-то латынь, освоить его было куда легче, чем даже, например, итальянский. Я ощущал себя эдаким Миклухо-Маклаем. Они полюбили меня, как может полюбить простая, незамутненная „цивилизацией“ душа. Особенно неравнодушна оказалась одна старая сморщенная пардо-мулатка, которую уважительно звали Паже, то есть колдунья, знахарка, она частенько приносила на мои „концерты“ какие-нибудь подарки: то тыковку пальмовой водки-чичи, то кусок копченого каймана или баклажку черепахового масла, которое они добывают из черепаховых яиц. Однажды принесла странное мясо, похожее и на каймана, и немного на рыбье. „Что это? — вопросил я, жмурясь от удовольствия. — Сукуружу, — отозвалась коричневая колдунья. — По-вашему, водяная змея, анаконда“. У меня и аппетит пропал. Впрочем, ненадолго…

Помню, сыграл я им один старинный романс: „Падай, падай, снег, падай, как во сне, пусть любовь седая мой след заметает…“ — и, когда перевел, старая мулатка заплакала, а молодежь цокала языками и восхищенно фыркала, что было у них воплощением высшей похвалы. Да, вы только представьте: кругом москиты, жара как в бане, летучие мыши-вампиры, кайманы и анаконды, попугаи всех цветов радуги, обезьяны-ревуны, а я по-русски, на семиструнной гитаре, старинный романс — про снег! Я пел им „Ручеек“, „Коробочку“, „Махорку“, „Тройку“, „Сосницу“, „Тараканов“, „Староверочку“. Но больше всего им нравились удалые казачьи песни, вроде „Браво-браво, Катерина!“, „Ты ж минэ пидманула“ или блатные, вроде „Мама, я жулика люблю!“ — от этих песен они шалели и начинали просто визжать от восторга. Непритворно дивились: странная манера игры, странный, необычный настрой гитары, неслыханный, ни на какой другой не похожий, мелодичный язык. А что такое — снег? Что такое — тройка? Что такое — лампасы? Как им было это объяснить?

Время от времени я писал письма Елене, сворачивал из бумаги кораблик, обмазывал тот кораблик свежим латексом и бросал в ближайшую безымянную речушку, воды которой впадали в конце концов в Амазонку. Другого способа передать о себе весточку у меня не было. Да и за этот способ, узнай мой капрал, мне бы крепко не поздоровилось. Но другого выхода не было. Я надеялся на чудо. А на что еще было надеяться в моем положении? Вот такое тогда у меня было существование. Так и проходили мои молодые, самые прекрасные годы жизни…» — с этими словами старый музыкант отошел от столика и вскоре заиграл какую-то мелодию, в которой я без труда угадал романс про падающий снег.

Мне показалось, что сегодня не нужно больше ни о чем его расспрашивать. Поднявшись, я расплатился и откланялся.

Появился в том ресторане через день. Перед тем встретил на набережной индейца Колю. Кто бывал в Геленджике, тот знает, где неизменно стоит этот человек с иссиня-черной косой, с перьями, босиком и в набедренной повязке. Осень, как было сказано, он отдыхает, зиму трудится где придется, а с весны до октября «работает индейцем» на набережной. Летом по набережной курсируют толпы отдыхающих — наступает его время «рубить капусту», время бесконечного карнавала. Если с ним заговорить, он несет всякую чушь, что-то бессвязное и глупое, но, странно, весь его бред воспринимается совершенно нормально. Каждый похлопывает его по плечу, кто-то наливает вина, он всем улыбается, со всяким выпьет и поговорит — «как простой инженер». Когда он пьянеет, что-то в нем меняется, он становится рассеян, он странно как-то начинает переставлять в своей речи слова и предлоги. Он может, например, сказать: «Пойди ним с вином за еще». Народ переглядывается в недоумении, но всегда найдется умник, который пояснит, что это, дескать, сказывается его индейское, настоящее индейское происхождение, и что он слышал, будто у некоторых примитивных племен случается такая странная, необычная организация речи. А какая-нибудь весьма ученая дамочка добавит, что во многих индейских диалектах и наречиях не предлоги, а «после-логи». И конечно же, непременно найдется такой, который перескажет то, что знает всякий житель Геленджика: что когда-то этого Колю (тогда, правда, его звали «Колье») дали белому человеку в качестве проводника; и что перед расставанием вождь сказал будто бы тому белому человеку: мол, если совсем уж будет тяжело, можешь, дескать, мальчонку и скушать. И сказал это при нем, при мальчонке, и ни один мускул не дрогнул на детском лице. Кто знает, насколько это близко к истине, но легенда такая в Геленджике существует.

Вот стоит он у парапета, высокий, коричневатый, с приплюснутым носом, безбородый, как все индейцы, разрисованный татуировкой — волнистые полосы, вьющиеся от углов рта к ушам, с большими кольцами на щеках, — с иссиня-черной косой толстых, жестких волос, что как конская грива, в набедренной повязке, с ожерельем из каких-то странных желтоватых зубов, похожих на человечьи… С моря тянет легким ветерком, волны накатывают на серую гальку, по набережной разгуливает разодетая публика. Я подхожу к нему, прошу закурить. Он угощает. Оказывается, самые настоящие индейцы курят обыкновенную «Приму» Краснодарской фабрики. Поговорили лениво ни о чем. Ничем не смог я его задеть. Ну что ж, может, в другой раз?..