Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович - Страница 4

Однажды тебе надоело быть на обочине, нищим и жалким. Надоело прогибаться перед сильными и перед самой жизнью. Увы, пейзажи да церковки твои никому, оказалось, не нужны, и доказывать что-либо обратное не стоило труда. Ты зашел в какой-то тупик. И вот как-то во сне явились дядья и сказали: «Что менжуешься, как фрайер-перводельник? Сбацай что-нибудь из „блатной музыки“, и греби бабки хоть лопатой». И проснувшись, ты набросал несколько картин: вот руки, они держат трепетную розу, их обвивает ржавая грубая колючая проволока, а по рукам наколочки, перстеньки все авторитетные, и скомпоновал это с соловушкой в клетке, и назвал: «Сгубили юность и талант»; а вот, пацаны, парусник, с понтом от бури бегущий, а там фрегат с черными парусами и с алыми, и на палубе братва стоит, качаясь, с бутылками и ножами, а рядом реют альбатросы, и названия пошли соответствующие: то — «На судне — бунт», то — «Над нами чайки реют», а то и вовсе — «Ловите ветер!» Были пронзенные финками бутоны роз («А я-то ее, суку, любил!»), были ангелы, сидящие в позе роденовского «Мыслителя», с подрезанными крыльями («Тоска по воле»). Но особенно выделялись критиками (критикессами) серии «женских» портретов: вот волосатая спина и ниже, на мускулистых ягодицах, выразительные глаза с подведенными ресницами и название — «Светка»; а вот испитое лицо плохо выбритого, забитого мужика с гноящимися веками и наколотыми вокруг рта полумесяцами, и подписано: «Вафлёрша Маня»; отдельно отмечался суровый слон с клыками, похожими на кинжалы, который колокольчиком в хоботе отбивал кому-то срок оставшейся жизни

На тебя сразу же началась мода. Твои картины стали покупать. Их хватали. Как колбасу. Покупали в основном ребята в шикарных, но угловато сидящих костюмах и с синими от наколок пальцами. Наперебой хвалили. И хвалили, как ни странно, в основном рафинированные литературные дамы; на страницах толстых и тонких журналов глубокомысленно рассуждали они в заумных своих рецензиях, что наконец-то, дескать, в нашей живописи появился мужской элемент, мужское видение мира. Тебя рвали на части. Акселератки писали двусмысленные письма, всякая урла признавалась в любви и справлялась, где, по какой статье сидел, и по какой канал масти. Это была слава. Ты всем вдруг стал нужен. И ты поверил, что дождался звездного часа. Как мало, оказывается, для этого надо. И до чего все просто. Захлебываясь, рассказывал:

— Приезжаю. Два десятка нищих художников с церковками. И я среди них — самый-самый…

Или:

— Пока они там тусовались: «Россия! Русь! Душа!» — я три фрегата толкнул — да за зелененькие.

Слова «Париж», «Лондон», «Амстердам» стали все чаще и чаще появляться на твоих устах. Ты понимал, что нельзя говорить то, что говорил иногда, но говорить такое бывало сладко:

— Приехали двенадцать то-олстых членов всяких худсоветов; пока они там базарили насчет сверхзадачи да экспозиции, народ вокруг моего «Опущенного» дорогу в ковре выбил.

Продал — всё!

Приглашения сыпались одно заманчивее другого. Ты мотался по Европе как по собственной квартире. Чувствовал: на тебя поставили. Перед тобою расчищают дорогу. Это льстило. И лишь иногда убийственный вопрос на минуту вышибал из этого дикого ритма: ну и что? и это — все? Ты счастлив? Но ради чего все? Дети… жены… близких нет, друзей, любимых растерял — так для чего вся эта возня? Ради искусства? Но тогда почему же многие художники перестали с тобой общаться? Ты говорил, успокаивая себя: у зависти не бывает выходных. Не-ет, давали тебе понять, это не зависть, это презрение: рисуешь, парень, верно, да скверно… Но в следующую минуту окорачивал себя: хватит комплексовать! И не надо валить все в одну кучу. Весь в дядьев: те тоже очень любили мешать одно с другим; не желали пить просто вино или водку — подай им коктейль, какого-нибудь «Бурого медведя» или «Кровавую Мери»…

А сыновья, между тем, взрослеют. Не по дням, а по часам. И все чаще и чаще, наблюдая за ними, ловишь себя на чувстве, что ты, парень, — порядочная сволочь. И поспешно гонишь, гонишь это чувство прочь… Как они похожи на тебя! Жестом ли, выражением лица, интонацией — иногда до спазмов в горле прошибает то, например, как они спят, закинув руки за голову, или как пьют, давясь и гокая горлом, и струйки текут по подбородку — так же жадно пьет твой отец и пьешь ты сам. И это еще более отравляло и отравляет жизнь.

А по радио-телевизору веселятся. Какой-то пир во время чумы. Кияны, Крещатик, — я по нему иду на дело… По какому поводу веселье и гульба? Что случилось, в самом-то деле? Новый пахан, что ль, приступил к исполнению обязанностей, принял общак? Как его теперь величают — Алмаз? Изумруд? Президент? Птичий рынок, птичий рынок! За решеткой — соловьи… Уж сколько дней подряд — одно и то же, одно и то же. Птицы в клетках, птицы в клетках, а на воле — воронье… И соседи по палате все какие-то нервные, недоброжелательные, озлобленные, даже тот, что по тыкве получил, видно, за дело дали, кроме фени, похоже, и языка-то иного не знают, а санитарки — просто царицы, прости Господи, в наколках, коблы с решеточным прошлым, — шаг у каждой по «куску». Ну да пусть им. Ты свое получил, то, чего желали и пророчили, — даже с лихвой. Осталось вот только забор найти поприличней…

Тебя срубили на самом на взлете. А не суй нос… Ты возвращался тогда из Европы — как всегда, с триумфом. О, сколько горящих ненавистью взглядов встретил на негостеприимной родине. В каждом читалось: везет же дура… Зависть и недоброжелательство — фамильная наша мета, господа-товарищи! Это даже более русское, чем обслюнявленные вами до неприличия березки и матрешки. Вы, верно, забыли, господа неудачники, простую истину: будет хорошо и просто, как попишешь раз до ста… Перед отъездом из Москвы домой ты пил с учениками и подражателями в вокзальном ресторане. Пили «Кровавую Мери» — в припадке откровенности ты говорил, что дядья любили этот напиток, похожий на кровь, и пил за них, давно покойных, — пусть земля им будет… А еще сказал ненароком, что, мол, сделал галерею портретов сильных, точнее, сильнейших мира сего, — ух, нормальные! — и что многим те портреты не по нутру, а ты уже некоторые из них продал. «А не боишься?» — спросили. Лишь плечами пожал… Потом вышли из ресторана на воздух. На дворе стояла обычная московская слякоть: что-то среднее между мнимозимой и псевдовесной. Прямо на площади дрались глухонемые. Дрались молча и сосредоточенно, словно занимались какой-то кропотливой работой. Делали они свою работу усердно и очень жестоко, по-звериному скаля зубы и рыча. И было в этой дикой нечеловеческой жестокости что-то ужасающее и зловещее. К ним даже менты боялись подходить. Тебя вырвало… С тяжелым сердцем садился в свой СВ. Было тихо и до звона торжественно. Природа будто замерла — на вздохе лета, на выдохе зимы.

Среди ночи твой попутчик куда-то вышел. Через минуту вломились трое, схватили — ты ничего не мог сделать! — и на полном ходу выбросили из вагона. Руки твои, кормилицы, остались где-то в районе Рязани…

И вот лежишь ты, обрубок безрукий, с отбитыми печенками, никому не нужный, в лубках и бинтах, и слушаешь бесконечные завывания, о милой маме, о домике и соловьях, о сирени под окном, о заросшем пруде, о белом лебеде, что качает павшую звезду… О, эта решеточная тоска о лубочном, ублюдочном счастье!

А ну-ка прочь сопли, парень! От тебя еще осталось девять десятых веса и объема. Да плюс две ноги. Да зубы. Да плюс душа, хоть и с изрядной гнильцой. Но не все еще в ней загублено. Эй, санитары! Где там эти ваши протезы? Отсутствие рук — еще не повод для капитуляции, это просто новое для тебя испытание.

А ведь, похоже, не зря говорят, что соловьи, которых ослепили, поют гораздо лучше зрячих…

В вашу гавань заходили ко-раб-ли…

НА ЛЬДИНЕ

Все у меня не как у людей. Все у меня случается вдруг. События вдруг начинают валиться одно на другое, наслаиваясь, как снежный ком. То неделями, месяцами нет никаких событий, никаких известий и новостей, а то вдруг… Если начинают приходить письма, то сразу штуки по три, и так несколько дней подряд, прямо как прорывает их откуда-то. Если начинаются какие-то предложения — то по нескольку за день. Я уже привык к таким выкрутасам своей судьбы.