Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович - Страница 29

После этого Неля поняла, что нужно поступать в Литинститут. На ее глазах двух совершенно бездарных писак стали бурно печатать, стоило им поступить в этот вуз, и даже книжки у них повыходили. Она стала посылать свои вещи на творческий конкурс. Раз послала — неудачно. Не «прошла». Хотя она-то уже догадывалась, что там за «конкурс» — сплошной блат. На второй год послала — то же самое. Третий год — та же песня. Но кто хочет — тот и может. Она разузнала, кто будет набирать семинары на текущий год. Среди «мастеров» был один критик весьма средней руки, который специализировался на славянофильстве и «русской идее». Неля написала пару рассказов, где описала своего мужа-еврея, как он ее терроризировал, как не давал заниматься духовным творчеством, а склонял ко всяким мерзостям, как навязывал чужебесие, даже имя-фамилию заставил поменять, и сам всегда читал какую-нибудь западную бездуховную гадость: Кафку, Кортасара, Борхеса — тьфу ты! — с нами крестная сила. Положила те рассказы в конверт, написала сопроводительное письмо, весьма патетическое, намекнув, между прочим, что еще молода, хороша собой, живет одна-одинешенька, и послала свой пакет мэтру тому прямо на дом, подписавшись фамилией девичьей.

И вскоре получила вызов на сдачу экзаменов.

Ехала сдавать экзамены, ликуя: она поняла правила игры. Они были просты, как мир. Все ей теперь стало ясно. Все кругом притворяются, прикрывая свои истинные цели красивыми фразами. А на самом деле все друг друга используют. В этой жизни можно все, нужно только очень сильно захотеть и отбросить ложный стыд, ибо так называемая скромность — это прямой путь к забвению. Идти к цели нужно по наикратчайшему пути. Если надо — ломиться. Даже по головам. Даже через постель престарелого «мэтра»… Ха! «Нам нет преград ни в море, ни на суше…»

В общем, поступила благополучно. Два года проучилась на заочном. Все равно не печатали, даже с рекомендациями того «мэтра». Она поняла, что нужно бывать в Москве, постоянно мозолить глаза, надоедать в редакциях, участвовать в «акциях», крутиться на тусовках, короче, активно «делать имя». Она перевелась на ВЛК. Получила комнату. Свою квартиру на два года сдала какому-то хачику, взяв деньги вперед. С ней стала жить в комнате подросшая дочь, которая усиленно искала богатого москвича. Неля уж, грешным делом, размечталась: вот найдет дочка какого-нибудь богача, мильонщика, со связями, и она при них, при молодых, уж как-нибудь пристроится. Но все не сбывались ее мечты, хоть и ходила дочка в дареных соболях, и на пальцы ей надевали дорогие кольца с брюллами чистой воды, и на иномарках подвозили к самому подъезду, — но всякий раз дело кончалось очередным абортом. Неля завидовала дочери: эх, если б она была в ее возрасте, да такая же смазливая, уж она бы… А то ведь наградил Господь внешностью, как с картин Босха: лоб в два пальца, волосы — солома ржаная, нос утиный, картошкой, ноги короткие, да еще и косолапит. (Конечно же, читатель понимает, это не самооценка Нели — это авторский, беспристрастный взгляд, — она-то считала и считает себя ничем не хуже Мерилин Монро.) Впрочем, Неля тоже времени даром не теряла. Пока дочь приценивалась да перебирала, Неля подцепила какого-то болгарина. Хоть и старый, и замухрышка, но зато иностранец, какой-никакой. Три месяца они «встречались», она даже перевела на русский язык пару его совершенно бездарных рассказов, потом предложила ему «узаконить» их отношения. Он сделал вид, что не понимает: по-русски плехо у него. Она подробно разъяснила. Он опять вильнул: надо подюмать. Она пригрозила: посадит! Это не в ваших европах, у нас с этим строго. И тут он послал ее по матушке, причем совершенно чисто. Ах, так! Накатала на козла неблагодарного заявление — трудно что ли?!

И вот — суд. Самый справедливейший и самый народный среди всех народов. Кстати, народу в этот раз в зале было — битком, пол-общаги притащилось. Пришли, гады, защищать иностранца. А свою, русскую, значит, топить. Он — бедный страдалец, а она, выходит, Люська-хабалка? Ну что за народ?!

Да, все как один утверждали, что не было никакого насилия, что жили они, дескать, открыто, гражданским, можно сказать, браком, болгарин ей даже не изменял, в отличие от нее… А один даже отпустил двусмысленную фразочку, что есть, мол, характеры настолько лживые, что даже истина в их устах воспринимается как ложь. И напрасно некоторые думают, что кто-то может позариться на сорокалетнюю неумную подловатую дурнушку, ведь что у юного красота, то у старого — срамота…

В общем, иск отклонили и болгарина отпустили. Чистая климовщина, все кругом дегенераты и извращенцы, и судьи тоже, потому и покрывают «своих». Оно и понятно — рука руку моет. С тех пор Неля совершенно перестала верить людям. Все кругом — жлобы. Настоящие интеллигенты перевелись, за редким-редким исключением. Особенно заметно это среди так называемых предпринимателей. Где Морозовы, Мамонтовы и Третьяковы? Уж они бы, конечно же, не стали держать писательницу на пороге и при ней обсуждать, сколько дать денег, чтоб отвязалась, на книжку тиражом в тысячу экземпляров («Нет, это много, хватит и двухсот экземпляров!»), после чего бросают, как нищей, какие-то мелкие мятые купюры, засаленные и кое-где порванные. И приходится брать — что ж поделаешь?! — и обходить два десятка всевозможных «Торговых домов», чтоб наскрести деньжат на книжонку. В журнале, который обязан печатать местных авторов, советуют устраиваться на работу. А печатают самих себя. Но лишь стоило захватить как-то с собой секач и продемонстрировать его наедине тому редактору-русофобу, который был из детей войны, оставленный немецкой оккупацией, как сразу же местечко и нашлось для парочки Нелиных рассказов. Ха, боится! Конопатый ганс… В другом месте сетуют, что замучили, дескать, графоманы, шли бы к ним на стройку работать, нет же, все норовят строчить всякую хренотень про белых болонок, а кирпич таскать некому, — и вместо денег дарят целую стопку чужих брошюрок, которые все, как одна, тоненькие, на серой бумаге, без иллюстраций, а главное, без таланта, и везде один и тот же навязчивый бред: я гений бессмертный, а все кругом — биомасса, и потому все мне должны…

Однажды совершенно неожиданно, через одну женскую организацию, вывалилась бесплатная поездка в Париж и Испанию. Неля была потрясена увиденным, хоть ночевать приходилось на лавках вместе с парижскими клошарами, а питаться захваченной из России килькой в томате — устроители поездки оплачивали только дорогу… Она плакала от горя и обиды, что родилась в России, а не в Европе. Всю неделю вела дневник и потом написала целую книгу — своих впечатлений от Европы и Парижа. Но вот только денег на издание этих заметок никто не дает. Все даже возмущаются: мы тут, дескать, горбатим на благо родины, а некоторые тунеядцы по европам раскатывают. Одна воровка, бывшая в прошлом завмагом сельпо, а теперь возглавлявшая Центр межгосударственной торговли и отличавшаяся тем, что любила по случаю фотографироваться с известными людьми, а потом убеждавшая, что со всеми с ними на дружеской ноге, — та вместо денег подарила какое-то старое кожаное пальто, с побитым молью воротником, вроде как облагодетельствовала. Другой, пузатый банкир, стал при ней читать книжку и критиковать, придираться к словам и фразам. «Что это такое? Как это понять — „Она молчала умно, она может, — внучка профессора…“ Что это еще за бред?» Неля вырвала у него из пухлых ручек только что подписанную книжку, изодрала ее в клочья и швырнула те клочки в его толстую морду. И он не посмел ничего сделать, лишь пробормотал побито вослед: «Теперь я понимаю, что подвигло Чехова написать рассказ „Чернильница“». Ха, слабак! Понимает он… Третьему, белобрысому куркулю, который оплатил ее счета за квартиру и телефон, но живых денег не дал, потому что сам, дескать, недавно вернулся из Австрии и поиздержался, рубанула правду-матку, что, мол, с жиру бесишься, ездишь за границу, в горы, на лыжах кататься, а она… а она — сердце каждый день из себя достает! И что все вы тут воры и гады. Родину продаете!