Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович - Страница 12

О благородстве происхождения мама намекала Арсюше еще во времена его юнкорства в «Пионерской правде», когда брал умненький вундеркинд всевозможные призы и премии и когда зубры советской журналистики прочили ему блестящее будущее, — тогда-то мама и намекала, мило щуря косенькие слегка глаза, что, дескать, есть в кого быть особенным-то… А теперь вот это подтвердилось документально.

А то сколько всяких самозванцев развелось: один заявляет, что предок его постельничим состоял, другой — что думским дьяком сидел, а документов тю-тю! А тут — пожалуйте убедиться! Правда, и гонорарий Жорка содрал — лучше не вспоминать. Но уж зато — как в лучших домах… Особо были выделены довольно ощутимые «контакты» по женским линиям с династией Романовых в шестнадцатом веке, а в тринадцатом — с Рюриковичами. Были еще два неприметных «контакта», по которым, при желании, можно было вывести свой род или от Чингисхана, или от кардинала Ришелье… Ну, допустим, с ужасным этим ханом Жорка явно переусердствовал, но все равно недурственно. Арсюша даже попробовал порепетировать, сперва: «Пардон, месье!» — потом: «Урус, шайтан!» Выходило эффектно. Да, что ни говори, а родословная, заверенная печатями, с целой кипой ссылок и выписок, — это вам, братцы гужееды, не баран чихнул!

Вот в таких размышлениях пребывал Арсюша, сидя в уютной редакции, то чистя ногти скрепкой, то заплетая в косу свой смоляной «хвост», то рассматривая себя в зеркало — опять на носу прыщик вскочил! — когда в его кабинет легкой походкой вошла странная эта старушенция со словами: «Я пришла, чтобы сделать важное сообщение».

— …Итак, вы утверждаете, что…

— Постойте, товарищ репортер (при этих словах Арсюша поморщился: неужто не видно, что он не «товарищ» и давно не репортер, а — старший обозреватель!), я расскажу все по порядку. Для того и приехала в эту ужасную Москву. О, что стал за город! Другая планета…

— Не отвлекайтесь, пожалуйста.

— Да, да, извините. Жить-то мне осталось немного — пусть, думаю, потомки знают. Ведь это же был такой человек…

Арсюша опять поморщился при слове «потомки» — потомкам нужна сенсация! А сенсацию он чуял верхним чутьем… Главное, раскрутить старуху на пикантные подробности, на всякие убедительные детальки, которые невозможно придумать, но которые можно при случае подтвердить документально, — и потомки не забудут тебя еще при жизни. Он опять нетерпеливо перебил старуху, напоминая, на чем она остановилась: повезли к товарищу Гусенкину…

— Да, привезли, значит, к товарищу Гусенкину. Он меня осмотрел, заставил пройтись, повернуться так и этак, прогнуться, наклониться, хмыкнул довольно и сказал, что партия ждет от меня неординарного поступка, если угодно, подвига, а потом…

— Что — потом? Только как можно подробнее.

— Отпустил с какими-то девушками. Одна из них, помню, немного косила — оттого на лисичку была похожа, — и мило так это пришепетывала… Они меня переодели. Я как взглянула на себя в зеркало, так прямо и обомлела — королева! Зеленое платье из какого-то чудного материала, с оборками, туфли какие-то не наши, немецкие, что ли, до сих пор запах их помню — на вот таком высоченном каблуке, вот тут вырез, тут выточка, чулочки шелковые, телесного цвета, ну и все такое прочее. После завели к врачу. Врачиха крутила меня, вертела, куда только не загля… Выписала какую-то справку. С этой справкой я и вернулась к товарищу Гусенкину. Он увидел меня в обновах, ахнул. Взял справку, посмотрел, улыбнулся: ты, ко всему прочему, оказывается, еще и девушка! Я удивилась: так не замужем же… Тот сказал: похвально, похвально, умница. И приступил у делу…

Арсюша заерзал на стуле. Ему отчего-то казалось, что кто-нибудь сейчас обязательно войдет и спугнет рассказчицу или диктофон даст сбой. Или еще что-нибудь случится. И старуха упустит какую-нибудь очень важную деталь. «Ну! Ну же!» — мысленно торопил он рассказчицу. Его короткопалые, волосатые руки — признак аристократизма! — сами собой почесывались. Старуха же теребила угол застиранного плаща и не спешила.

— Гусенкин сказал, что сегодня у нас, дескать, с визитом одно очень важное лицо. И что мне выпала великая честь — скрасить этому лицу вечер. Поужинать с ним, развлечь…

Дальше пошла голая инструкция: что делать, как себя вести, о чем говорить. Поговорить можно о работе, о литературе, о последних фильмах. Ни в коем случае — о политике. Ни о внешней, ни о внутренней. Можно выпить. Но только вина. И не более двух фужеров. И, может быть, если понадобится, оказать кое-какие необременительные услуги. «Какие такие услуги?» — переспросила я. «Ну, кто ж его знает. Какие понадобятся». И пристально так посмотрел прямо в глаза. «Согласна? — Я машинально кивнула. — Вопросы есть?» Помотала головой. И сделалась совсем как та корова, которую хватили обухом по голове…

А Гусенкин встал, прошелся по кабинету, шаркая и слегка приволакивая ноги, улыбнулся и сказал: «Ну вот и прекрасненько». Нажал на кнопку, вошли давешние девушки.

Взяли меня под руки и повели в ванную. Захожу — она вся в зеркалах. Меня как раздели — я не знаю, куда деться: обе они рассматривают меня бесстыдно, и такими жадными глазищами. Живьем прямо пожирают. Особенно «лисичка»…

Помыли они меня, размяли, помассажировали, натерли какими-то пахучими мазями, притирками нежными. И будто крылья за спиной выросли. Ни ног не чую, ни рук. А из головы не идет: кто же это — важное лицо? Не иначе, думаю, легендарный маршал-кавалерист. Он частенько в наш город наезживал. А может, сам железный нарком безопасности? И что это за услуги «необременительные»? Неужели?.. Но у них же жены!.. И как быть с партийной моралью и чистотой? Но главное — они же такие старые…

Меня между тем одели, посадили в машину — уже пали сумерки, — и повезли. Минут через двадцать привозят то ли в ресторан, то ли в какую-то очень богатую гостиницу. Я не могла даже понять, где это, в каком месте, хотя город знала, как свои пять пальцев. Проводят коридорами, заводят в кабинет, обитый коричневым бархатом. В глубине кабинета, в полумраке стоит убранный на две персоны стол, и за столом сидит какой-то человек в белом полувоенном кителе. Рукой приглашает садиться. Я сажусь и не могу понять — кто же это передо мной? Лицо вроде знакомо, а кто — понять не могу. А хозяин уже откупоривает бутылку красного вина — «Киндзмараули», как сейчас помню, наливает мне и себе по бокалу, подает. Я беру, руки подрагивают, и тут он говорит:

«За наш славный комсомол!» И когда сказал, с грузинским акцентом, меня словно прострелило. Да это же сам…

Арсюша чуть не подпрыгнул на месте. Посмотрел на диктофон — работал, миленький, работал!

— Так прямо и сказал: «За наш славный комсомол!»?

— Да. Так прямо и сказал. Слово в слово.

«Какое дикое лицемерие! — возмутился про себя Арсюша. — Ну и нравы были, однако…» — но вслух произнес: — Как интересно. А дальше что?

— Дальше? Известно — что… Посидели, выпили, закусили, приятно провели время…

— Как — провели? Ну? Смелее! Говорите! — умоляюще взвыл Арсюша. — Вас слушает история! — патетически воскликнул он. — Были?

— Что — «были»?

— Необременительные услуги?..

Старуха молчала, лишь хлопала своими синими, наполненными влагой глазами.

— Ну? Го-во-ри-те!

— Да! — выбросила из себя старуха. — Да! — повторила, и зрачки ее сузились. — Он был моим первым и единственным мужчиной, — сказала посетительница четко и твердо, сказала с гордостью, а еще с облегчением, так, словно сбросила наконец-то с себя груз.

— Как — единственным? — ошарашенно переспросил Арсюша.

— А разве можно его с кем-то сравнивать? О других мужчинах я и не думала. Даже в голову такое не приходило. Об одном мечтала — чтоб понести. В церковь ходила, хоть и комсомолка, свечки ставила. И — вымолила.

— Как? У вас был ребенок — от него?..

— Мертвый. Мне сестра сказала лишь, что на лице у него было родимое пятно. Как у отца.

— А что у отца? — мигом встрепенулся Арсюша.

— У того было родимое пятно под правой подмышкой.