Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич - Страница 98

Ни к мнению Зиновьева, ни к мнению Троцкого не прислушались. Абсолютным большинством голосов, всего при четырёх против, постановили считать доклад Рыкова и прения по нему секретным, почему и не стали стенографировать их.

В силу происшедшего невозможно узнать, как же объяснил Рыков провал линии ПБ в китайском вопросе, какие выводы сделал. Доступны только тезисы Зиновьева, позволяющие понять точку зрения не столько оппозиционера, сколько бывшего главы Коминтерна с его уязвлённым самолюбием, привыкшего за семь с половиной лет политику зарубежных компартий определять самому, а не принимать выработанную другими.

Потому первые разделы тезисов носили чисто теоретический характер. Зиновьев подробно растолковывал, широко опираясь на Ленина, что такое национально-революционное движение, какова его взаимосвязь с буржуазной демократией, возможна ли классовая самостоятельность пролетариата в отсталых странах, каковы вообще перспективы китайской революции. И только на 21-й странице (из оказавшихся в тезисах 60) перешёл к тому, что и обещал сделать для информирования членов ЦК об истинном лице Гоминьдана.

Эмоционально описал происходящее на всей территории Китая, занятой войсками Чан Кайши: разгон профсоюзных организаций и крестьянских отрядов самообороны, разоружение рабочих, аресты и казни левых гоминьдановцев и коммунистов. И ещё то, что «часть китайской буржуазии, несомненно, с полного согласия иностранных империалистов, пересматривает своё отношение к Гоминьдану, переходит на его сторону, стараясь войти в Гоминьдан с целью возглавить, чтобы обезглавить».

После того привёл характеристики, данные Гоминьдану его оппонентами: «Гоминьдан есть среднее между партией и советами», — говорит т. Бухарин на собрании московского актива 4 апреля 1927 года.

«Гоминьдан — нечто вроде революционного парламента со своим президиумом ПК, — говорит т. Сталин на том же собрании и добавляет: — Чан Кайши на голову выше Церетели, Керенского, ибо силой обстоятельств он ведёт войну с империализмом».

«Неверно и то и другое, — отметил Зиновьев. — Если Гоминьдан среднее между партией и советами, тогда почему он против лозунга советов? А ведь нынешние вожди Гоминьдана пока против этого лозунга. Если Гоминьдан — революционный парламент, то в парламенте борьба партий неизбежна и необходима. Почему же в революционном парламенте китайская компартия не имеет полной политической и организационной независимости?»

Далее Зиновьев сделал вполне допустимое сравнение, оказавшееся пророческим. Повторил вопрос, заданный англоязычной газетой «Бейпин Тяньцзинь таймс» 6 марта 1927 года: «Пойдёт ли Китай дорогой Турции и Кемаля или же путём Ленина и большевистской революции?» И ответил на него так: «Величайшей опасностью для мировой революции, в частности для СССР, была бы такая эволюция Гоминьдана. Победа правого крыла Гоминьдана и соглашение этого крыла под главенством Чан Кайши или кого-то другого с американским или англо-американским империализмом. Такой исход был бы хуже того положения, которое было до взятия Шанхая.

Опасность такого исхода видеть необходимо».

Снова вернулся к разногласиям с Бухариным и Сталиным, позволив себе за них, что те делали довольно часто, предельно кратко изложить их позицию.

«Сторонники пребывания компартии в Гоминьдане во что бы то ни стало, — отмечал Зиновьев, — представляют себе ход развития, по-видимому, так. Сперва доведём дело до полной победы национальных войск, т. е. до объединения Китая, затем начнём отделять коммунистическую партию от Гоминьдана. Другими словами, сперва в союзе с буржуазией давайте совершим буржуазную революцию, а затем уже пролетариат начнёт выступать как самостоятельная классовая сила с вполне самостоятельной рабочей партией.

Но эта концепция насквозь меньшевистская… В самом ходе борьбы за объединение китайский пролетариат должен завоевать себе гегемонию».

Пояснил свою мысль: «Пока главное командование остаётся в руках Чан Кайши, пока важнейшие правительственные посты остаются в руках правых гоминьдановцев, пока в ЦК Гоминьдана эти представители буржуазии имеют серьёзнейшую опору, до тех пор дело революции ежеминутно находится в серьёзнейшей опасности».

А чтобы избежать её, предложил обсудить следующие его предложения: «Оказывать всестороннюю помощь китайской революции… Сделать всё возможное, чтобы продвигать китайскую революцию как можно дальше… чтобы она имела не только национальный, но и глубоко социальный характер… Создать подлинный центр революционного движения масс рабочих и крестьян в Китае — советы… Помочь китайской компартии завоевать подлинную политическую и организационную независимость»[382].

Альтернативные предложения, выдвинутые Зиновьевым, так и не стали основанием для дискуссии. Зато всё то же противостояние двух непримиримых позиций из-за отношения к сотрудничеству с некоммунистическими движениями и организациями снова проявилось в ходе обсуждения пятого пункта повестки дня пленума — доклада Томского о работе делегации ВЦСПС в Англо-русском комитете на заседании в Берлине.

Официальный лидер советских профсоюзов вынужден был признать:

«Забастовки — всеобщая и горняков — хотя, несомненно, до известной степени подорвали авторитет вождей Генсовета (британских профсоюзов) в глазах низовых масс, однако организационно это не нашло своего отражения. Наоборот, получилось не полевение, а поправение верхушки Генсовета, верхушки всего английского профдвижения…

Большинство постановлений Англо-русского комитета, согласно уставу, должно было бы быть внесено на утверждение Генерального совета тред-юнионов. Генеральный совет тред-юнионов вместо утверждения решил вопрос об утверждении решать не в зависимости от общего вопроса об отношении к России (явно из-за ноты Чемберлена. — Ю.Ж.)… Поправка, принятая к конституции Генерального совета, знаменовала для нас то, что и в дальнейшем линия идёт на сужение Англо-русского комитета, а не на развитие связей между русскими и английскими профсоюзами. Констатируя столь неприятное положение, Томский, однако, остался оптимистом. «Каково же должно быть наше отношение к Англо-русскому комитету? — задался он естественным вопросом, но ответил более чем нелогично. — Я не хочу останавливаться на теории взрыва (ликвидации. — Ю.Ж.) Англо-русского комитета, гласящей, что мы должны из политических соображений взорвать Англо-русский комитет… К похоронным теориям я не буду возвращаться… Я думаю, что тут не требуется многое от меня, чтобы доказать, что разрыв с англичанами, что взрыв Англо-русского комитета для нас невыгоден».

Но подкрепил свой вывод Томский малосущественным фактом. Мол, Всеавстралийский совет профсоюзов, Конгресс профсоюзов Индии и норвежское профсоюзное объединение отказываются входить как в Амстердамский интернационал, так и в Профинтерн. Остаются на платформе Англо-русского комитета. И только на том, весьма зыбком основании заявил: «Завоевать профсоюзы и в Германии, и в Англии нужно и можно. Но только сбросив и их верхушки, и их вождей, завоевав низовой аппарат, сбросив его средний слой»[383].

Докладчику поспешил возразить Зиновьев.

«Я знаю, — уверенно сказал он, прибегнув к самому важному для тех дней доказательству, — что у громадного большинства членов ЦК решающим доводом за сохранение Англо-русского комитета, несомненно, является тот довод, что он нам будто бы сможет помочь на случай войны. И если бы это было действительно так, то законно было бы взвешивать — надо ли там остаться. Может ли Англо-русский комитет как он есть помочь нам в случае войны, или же он будет жёрновом на нашей шее. Вот основной вопрос». И попытался убедить пленум в последнем.

«Вот было недавно такое дело, — напомнил Зиновьев о событиях, известных всем, — как посылка нам Чемберленом ужасающей ноты. Почему эти негодяи из Генсовета молчали? Почему они и пальцем не пошевелили? Подумайте только: Чемберлен собирается послать нам ноту, в которой, как теперь совершенно ясно, есть завязка целой сложной кампании против нас, которая неизвестно чем кончится, а в этот момент генсоветчики обедают у нас (в Берлине. — Ю.Ж.), разговаривают в дружеском тоне».