Возвращение Дракона (СИ) - Доброхотова Мария - Страница 49

— Ты разозлил меня, сын. Твой путь сегодня окончится.

Таня чувствовала, как сопротивлялся Эрон изо всех своих нечеловеческих сил. Всю волю к жизни и власти он вложил в последнюю борьбу, но был обречён. Танины пальцы, хоть и не сжимали настоящего сердца, раскраснелись и покрылись пузырями ожогов, а Великая Матерь всё сжимала их, и сердце Эрона билось неровно, с перебоями, отчаянно и рвано. Удар. Пауза. Удар. Удар. Молчание…

Челюсть пепельного дракона безвольно отвисла, глаза подёрнулись дымкой. Великая Матерь разжала руку, как будто отпуская его, и Эрон полетел, кувыркаясь, на землю. Он падал тяжело и беззвучно, словно вырванный из неба кусок старого мира. Его крылья беспомощно трепыхнулись раз, другой — и бессильно обвисли вдоль тела. Пепельная туша, в которой ещё недавно клокотала древняя, страшная сила, теперь казалась просто обугленным мясом, обросшим костью и кровью.

Люди на площади молчали, не в силах даже закричать. Кто-то споткнулся, кто-то уронил оружие. А Таня — та, что осталась внутри — видела, как от его пасти тянется слабая струйка дыма.

Эрон грохнулся на храмовую площадь с таким звуком, будто рушился весь город. Камни прекрасного портала рассыпались, словно игрушечные. Столб пыли взвился в воздух, пропахший кровью и палёной плотью.

Великая Матерь обернулась внутрь Тани, посмотрела на неё ласково и печально, нежно провела когтистой лапой по обуглившейся душе.

«Прощай», — сказала она и покинула несчастное тело.

Адриан был бессилен. Там, где свершалась воля Великой Матери, не было места ни его гневу, ни его желаниям. Внутри росли отчаяние и горечь, когда он наблюдал за тем, что делала с Татаной Великая Матерь, но помочь он не мог. Знал ведь, знал с той самой минуты в тюрьме, что этим всё закончится, но надеялся. Поистине надежда — удел слепцов.

Смерть Эрона не вызвала в нём сожаления. Старик сжёг в его душе последние остатки уважения и сочувствия, оставив только усталость. Его туша свалилась на храм Единого, но Адриану было всё равно, он следил за Татаной. Вот она замерла, будто обратилась внутрь себя, а потом вздохнула и медленно закрыла глаза. Всё закончилось: для Илибурга и для неё. Тело Татаны после того, как его покинула Великая Матерь, не рухнуло на землю, а на глазах у изумленной толпы опустилось мягко, словно перо. А вслед за ним — черный дракон, словно воплощение провожающей в последний путь Тени.

Адриан обернулся на земле, оставшись в одних джертовых брюках, но едва ли его нагота смущала его, ровно как не смущал потерянный протез, измочаленная в кровь культя, ноющие кости, укусы и царапины. Внутри горел огонь, и даже дождь, обрушившийся с исстрадавшегося неба, не принёс облегчения. Босой, Адриан брёл мимо тела отца, когда услышал хриплый голос:

— Ад… риан…

Вместе со струйкой дыма из окровавленной пасти вырвалось его имя. Адриан замер, распахнув глаза.

— Адриан… Даже бог… не смог… — выговорил Эрон и закашлялся. Или рассмеялся — кто уж тут разберёт.

Это он, Эрон Мангон, вдруг понял Адриан. Он во всем виноват. В том, что гибли люди, а другие шли в мятежники, теряя благополучие, дом и свободу. В том, что Адриан лишился Серого Кардинала и спокойного сна. В том, что Татана… она…

Адриан развернулся на пятках и направился в храм. Люди смотрели на своего правителя-дракона, по обнажённой спине которого, как плети, лупили струи дождя, камни впивались в босые ноги — ему было всё равно. Там, среди груды разорванной одежды он нашёл револьвер с черной перламутровой ручкой. И так же широким шагом вернулся на храмовую площадь, где лежал огромный пепельный дракон. Он ещё дышал, тяжело, со свистом, но раз за разом его бок поднимался и опадал всё тяжелее. С неба вместе с дождём падал пепел. Откуда он только взялся? Адриан встал напротив морды так, чтобы отец видел его.

— Адриан…

— Ты мне приготовил подарок, отец. Помнишь? Послал мальчишек за пулями, — одним движением Адриан откинул барабан и одну за другой вставил два патрона с красной узорчатой оболочкой. С щелчком барабан закрылся. — Волчья пена. Помнишь?

Змеиные глаза Эрона широко распахнулись, и в них плескалась жидкая лава истинного первородного страха. Он знал, что это не блеф, что это — конец.

— Ты… не посмеешь, — Эрон попробовал пошевелиться, но только дернул лапой. — Я твой отец!

Адриан поднял руку с зажатым в нём револьвером. Его взгляд встретил взгляд отца, и в том больше не было власти, только мольба.

— Не стоит бояться, отец. Это всего лишь подарок.

Бам! Звук заметался по площади, отражаясь от стен. Бам!

Два выстрела прозвучали один за другим. «Волчья пена» и впрямь плавила драконью броню. Пули вошли аккуратно между глаз пепельного дракона, оставив после себя отверстия, которые тут же наполнились дымящейся кровью.

Адриан отбросил револьвер, словно ядовитую змею. Тот со стуком упал на плитку, прокатился в сторону, и стоило Мангону отвернуться, как зеваки набросились на трофей. Адриану было всё равно. Спотыкаясь об острые камни, он брёл туда, где лежала Татана, белая, перепачканная сажей, с обожжёнными руками и потухшей татуировкой. Пепел облепил её щеки, шею и грудь подобно ритуальному раскрасу, что наносил Адриан перед траурными служениями.

Адриан замер над ней. Несмотря на крепкие мышцы, выступавшие под белоснежной кожей, Татана казалась хрупкой, переломанной, не совсем настоящей. Её ресницы не дрожали. Губы, которые могли так красиво улыбаться, застыли в последнем выдохе. Адриан требовалось несколько секунд, чтобы осознать, потому что ужас реальности не умещался в сердце. А потом из груди его вырвался не то стон, не то хрип, едва сдерживаемый, но полный боли и горечи настолько, что если бы кто услышал его, сам задохнулся бы от тоски. Адриан рухнул на колени, на камни и грязь, подхватил Татану, прижал к груди. От неё пахло огнём, и сажей, и яблоками. Адриан приложил дрожащую руку к её груди, потом шее — тщетно, тело оставалось глухим и пустым. В груди расползалось ледяное колючее отчаяние. Он огляделся, ища помощи и поддержки, и тут заметил осси. Крупицы магии всегда вились вокруг него, дракона-хранителя, и он привык к ним, как привыкает пастух к мошкаре. Но не в этот раз. В отчаянии Адриан принялся сгребать всю осси, что была щедро разлита в воздухе. Он тянул золотые ускользающие завитки и пропускал их сквозь тело Татаны. Ещё, больше, больше! Адриан направлял магию в её раны, как безумец заталкивает монеты в щель гроба: «На дорожку! На дорожку!» Но золотое свечение проходило насквозь, не задерживаясь и не помогая, оседая на ресницах, как золотые слёзы, а потом распадалось и снова объединялось в фантазийные завихрения, пустые и бесполезные. Адриан продолжал черпать магию мира и отдавать её Татане, обволакивал её тело, вплетал осси в вены, не в силах остановиться, потому что если он перестанет пытаться, это будет означать конец. А он ещё не готов.

Адриан прижал Татану её к себе, зарычал, стиснув зубы так сильно, что они едва не крошились. И продолжал черпать осси, окутывать им безжизненное тело. Как страшно, как отчаянно было осознавать, что еще несколько часов назад оно так живо откликалось на ласки, а теперь лежало на руках не более живое, чем земля или камень. На ресницах выступили слёзы, редкие и болезненные, словно осколки, и смешались с дождём и пеплом. Вокруг собирались люди, но Адриан, их поверженный правитель, не замечал их, баюкая в руках свою единственную любовь.

— Адриан! — голос Денри не сразу достиг его разума. — Адриан Мангон, я требую тебя подняться.

Явился. В белоснежной мантии, отделанной мехом, по которой вились, словно змею, золотые узоры. Мантия скрывала его наготу. И где только успел достать? Конечно, он не мог выйти перед народом обнаженный, будущему правителю это не подобает.

— Иди к бурунду, Огрес! — огрызнулся Мангон и снова спрятал лицо в волосах Татаны. Нет, он ещё не отчаялся, держался на самом краю пропасти и продолжал загребать горстями магию.

— Адриан Мангон, встань!