Возвращение Дракона (СИ) - Доброхотова Мария - Страница 38

— Ты растоптала память Мариссы…

— Я и есть Марисса! — воскликнула она горячо, гневно.

И тут впервые заговорил Адриан.

— Марисса, ты покрыла позором фамилию Мангон, и я лишаю тебя права её носить. Я даю тебе последнее слово перед тем, как суд решит твою судьбу.

Лёд драконий глаз и огонь девичьих щек. Его благородство и её страсть. Его ум и её хитрость. Прямая жесткость его фигуры и нежность её платья. Их взгляды встретились, воли схлестнулись в последний раз, и нутро Тани зашлось от ревности.

Марисса выпрямилась, сложила руки перед собой. Она смотрела только вперед и вверх, на трибуну, на которой восседал её бывший муж, а весь остальной зал, а вместе с ним и весь мир перестали существовать.

— Что ж, дорогой, все карты вскрыты, верно? Ты слишком быстро докопался до сути, подозрительно быстро, и я везде, за каждым шагом торчащую белобрысую макушку, — её голос сочился горечью, а губы кривились от болезненной усмешки. — Я не буду облегчать вам задачу, и признания от меня не жди. Не нужно врать, что это облегчит мою участь. Ты давно вынес мне приговор, я поняла это по нашему опустевшему дому и по твоим глазам. Я не удивляюсь, если ты умеешь убивать взглядом, у тебя бы это хорошо получилось. Так что мне нет смысла покрывать себя позором и брать на себя какую-то вину, толку в том не будет никакого. И если это моё последнее слово, то я использую его, чтобы сказать что-то по-настоящему важное, — Марисса прикрыла глаза и глубоко вздохнула, а потом продолжила: — Я люблю тебя, Адриан Мангон, и это чистая правда. Я верила, что смогу выпутаться и сделать всё правильно. У меня почти получилось, честно, но одна маленькая слабость — и всё полетело к Бурунду, — слёзы дрожали в больших темных глазах, и по щекам пролегли две мокрые дорожки. — Я ничего не могла с этим сделать. Ты сам пустил ЕЁ в нашу жизнь, и я не справилась, дрогнула. Если и есть во всём произошедшем чья-то вина, то твоей здесь не меньше, чем моей. Но знаешь, что, Адриан Мангон? Я люблю тебя. И я тебя прощаю.

Таня сидела в странном оцепенении. Она не могла повернуть голову и посмотреть на Адриана. Боялась увидеть в его лице страдание, раскаяние или любовь к этой женщине и одновременно боялась не увидеть их. Из-под всех личин Мариссы наконец показалось её истинное лицо, и оно было обезображено страданием, и Таня не могла не жалеть её. Ей оставалось только сжать зубы и умолять время идти быстрее, чтобы этот бесконечный суд, жаркий, душный, тянущийся, как старая жвачка, наконец закончился.

— Суд удаляется на вынесение приговора, — провозгласил судья и стукнул по колоколу.

Адриан так ничего и не сказал.

Присяжных собрали в небольшой комнате длинным столом из красно-коричневого дерева, который Тане напоминал казённую мебель в администрации провинциального города. Суд получался беспрецедентным: на голосование присяжных собирался заявиться сам судья в сопровождении драконов. И только ожидание их появления не позволяло всем начать бурную дискуссию.

Судья вошёл в сопровождении Адриана и Денри. Нервно кивнул сопровождающему жандарму, и тот покинул комнату, оставшись за дверью. Арэску оглядел присяжных. Вздохнул.

— Что ж. уважаемые дэсторы, нам предстоит принять непростое решение.

— А что в нём непростого? — спросил один из присяжных в маске синего дракона. — Тэсса Мангон совершила государственную измену, что карается смертью.

— Подождите, у неё были трагические причины… — возразил другой.

— Какими бы трагическими ни были причины, это дело не меняет, — пылко ответил «синий».

— А я вот думаю, как у жандармов получилось так быстро раскрутить столь древнюю историю? — протянул третий, в изумрудной маске. — Уверен, никто в этой истории не хотел бы добровольно вытаскивать её на свет. Сколько заняло основное расследование? Месяц?

— Полтора, — холодно поправил его Мангон. — Видите ли, дэсторы, совсем недавно нам пришлось расследовать похожее дело, в котором одну девушку выдали за другую, чтобы получить доступ к руководящей должности её отца и супруга. У жандармерии были на руках все методы и связи, чтобы провести схожее расследование. Горящими руками, так сказать.

«Фаруха!» — мысленно воскликнула Таня, и по спине пробежал холодок.

— И кто же эта девушка? — спросил «жёлтый дракон». — Это тоже связано с изменой?

— Не беспокойтесь, к нашему делу то не имеет никакого отношения. Девушка находится в безопасности, но раскрытие самозванки задело бы слишком много влиятельных людей, и было принято решение оставить всё, как есть.

— То есть одна из дам в высшем свете — самозванка? — возмутился «жёлтый».

— Вы полагаете — одна? — удивлённо поднял бровь Мангон. — Уважаемый присяжный, вы уверены, что стоит разорять все осиные гнёзда, что сплетены в Сенате?

— А ваша жена, — начал другой присяжный, тучный мужчина в огромном черном плаще. Он тяжело дышал, ему явно было жарко, и он наконец не выдержал, сорвал маску и бросил её на стол. Кто-то ахнул. — Чёртова маска! Как будто мы не знаем, кто за ними прячется. Дэстор Мангон, а «предательство» вашей жены — это точно то гнездо, которое стоит шевелить?

Мангон бросил на него уничтожающий взгляд.

— Марисса напрямую связана с мятежниками, она передавала им информацию и связана с несколькими покушениями на сенаторов, — вступил в разговор Денри. — Её присутствие во власти слишком опасно, а наказание станет хорошим ударом по мятежникам.

Судья потёр подбородок.

— Меня беспокоит только одно обстоятельство, — сказал он. — Марисса — человек, женщина, а волнений в народе и так слишком много. Не станет ли её казнь поводом для нового освободительного похода?

— Можно дать интервью «Илибуржцу», рассказать историю Мариссы, описать её предательство.

— Прекрасно, — отозвался Денри, — давайте расскажем всем, что старый дракон убил человеческого ребенка и притащил родителям другого, словно щенка. Это очень понравится Илибургу.

Он бросил на Мангона обеспокоенный взгляд, но тот и бровью не повёл. Он смотрел на присяжного, что сидел в самом конце стола, узкоплечего юношу в маске красного дракона. Таня, которая изо всех сил притворялась юношей, подняла руку к груди и осенила её кругом — священным знаком Великой Матери.

— Есть другой вариант, — проговорил Адриан. — Не обязательно отправлять Мариссу на виселицу. На юге, на границе Таль-Фанской пустыни, есть большой храм Великой Матери. Ранее туда часто ссылали непокорных жён и излишне разговорчивых любовниц. Храм сейчас не так велик, как в былые времена, но до сих пор действует. Доверим Мариссу милости Великой Матери.

Судья вздохнул, окинул взглядом присутствующих.

— Что ж, голосуем, дэсторы. И да поможет нам Великая Матерь.

В день, когда чёрный экипаж отъехал от жандармерии и тюрьмы «Красный камень», никто не вышел его провожать. Не было ни родственников, ни плакальщиц, ни горожан. Мало кто знал об отбытии экипажа, да и те не посчитали нужным явиться. Одна лишь служанка, старая верная Раду, добровольно отправилась в дальнее путешествие вместе со своей госпожой.

— Я не могу остаться, дэстор, — говорила она накануне вечером, сжимая в морщинистых руках узел с пожитками. Адриан гадал, почему она не взяла чемодан? К чему эта показушность?

— Ты не должна следовать за Мариссой, Раду. Здесь у тебя будет кров, и еда, и приличное жалование. Я никогда не забывал о твоей верности.

Раду с горечью покачала головой.

— Извините меня за прямоту, дэстор. Но того Адриана Мангона, которому я была верна, больше нет. Я смотрю на вас и не нахожу в своей душе отклика. Мой господин остался там, с сердцем тэссы Мариссы, и я последую за ним хоть на край миров. А вас я не знаю, и слишком стара, чтобы начинать новое служение.

Слова её хлыстом ударили Адриана, но он не изменял себе и оставался недвижим и невозмутим. Если он не хочет, чтобы всё было, как раньше, нужно что-то менять, а вместе с переменами уходят люди. Это нормально. Люди всегда уходят.