"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Седой Василий - Страница 1009

Вара безмолвной статуей охраняла дверь.

— С этой секунды «Источник» — твоя забота. — Мастер брезгливо приподнял промокший край одежды, будто только сейчас ощутив тяжесть и влагу. — Приготовь комнату. Я задержусь здесь, нам с тобой многое нужно обсудить.

Глава 3

Громкий сухой треск ломаемой мебели заставлял Кота сжиматься и дышать неглубоко, вполсилы. Впервые он ощутил все могущество метки на теле и свою полную беспомощность перед ней.

Его выбросило в открытый океан чужих чувств, разбуженных и неспособных прийти в равновесие. Волны ярости и боли окунали его то в леденящий холод, то в пылающую бездну; временами Кот и вовсе забывал, где находится. В такие моменты иллюзорная вода попадала внутрь, перекрывала горло и хлестала в легкие.

Темный меч валялся в углу, выдвинутый из ножен наполовину. Лезвие было тусклым, а ремни — разорваны в клочья.

Дерево поддавалось легко, раскрывалось занозистыми изломами, будто Юкаю и не приходилось прилагать силы. Мелкие щепки засыпали пол и хрустели под ногами, пока император с каменным лицом выламывал ножку у чудом уцелевшего стола.

Дождавшись недолгой тишины, Кот неуверенно спросил:

— Не хочешь поговорить?

Император по-детски упрямо мотнул головой, не поднимая глаз.

— Я же знаю, что надо, — с нажимом добавил Кот и шагнул ближе, осторожно наступая на обломки.

По-прежнему пряча лицо, Юкай выставил в его сторону ладонь — не приближайся! — носком сапога отшвырнул несколько крупных кусков подальше и спокойно опустился на пол. Запрокинув голову, он уперся затылком в стену и закрыл глаза. Тяжелое дыхание понемногу становилось легче.

— Не подходи, когда я не в себе, — хрипло предупредил Юкай, не открывая глаз. — Могу не заметить и навредить. Задеть.

— Чтобы мне навредить, надо сначала меня догнать, — философски заметил Кот и извернулся, разглядывая длинную занозу в пятке. — А потом еще как-нибудь по мне попасть.

— Чего ты хочешь? — устало спросил Юкай, опуская голову. Растрепанные пряди рассыпались по лицу, скрывая загнанный взгляд.

— Счастья для всех, даром, и чтоб никто не ушел обиженным, — фыркнул Кот, подцепил занозу и вырвал, болезненно сморщившись. — Я тут сяду, ты не против?

Не дожидаясь ответа, он коротко дернул хвостом и уселся на расстоянии вытянутой руки от Юкая. Совсем рядом валялась плотная ткань, сорванная со стены и пестрящая дырами; ухватив ее за краешек, Кот подтянул тяжелый бархат поближе и влез на него, подобрав под себя ноги.

— Не думай, что мне очень хочется совать нос в твои дела. — Зеленые глаза под пушистой светлой челкой смотрели холодно и остро, и взгляд был слишком серьезен для мальчишки-подростка. — Просто все, что у тебя внутри кипит, оно как каша. Тебе надо вытащить это все и рассказать, и тогда ты сам поймешь, что с тобой происходит. А иначе ты и сам утонешь, и меня утопишь.

Юкай замолчал и молчал так долго, что Кот смирился с очередным провалом и задумался, пытаясь сочинить новые веские причины.

— Откуда я должен начать? — наконец произнес император.

Глаза его были широко раскрыты, губы двигались, но почему-то он показался Коту глубоко спящим. Боясь ненароком разорвать тоненькую ниточку доверия, Кот подобрался и заговорил тихим успокаивающим тоном:

— С самого начала. С первого дня вспомни все, что хотел бы сказать ему. Не надо имен, дат, ничего этого. Просто не молчи.

— Мне тяжело говорить об этом. Как будто я добровольно отдам все тебе, ничего не оставив себе, — признался Юкай. Согнув ноги, он локтями уперся в колени и спрятал лицо в сплетении рук. — Ты ведь тоже многое скрываешь.

— Хочешь устроить торг? — с интересом спросил Кот и дернул ухом. Наводняющая его волна чужого отчаяния понемногу отступала, обнажая берега. — Договорились. Расскажешь ты — расскажу я.

Юкай снова замолчал. Тишина звучала хрупко и нервно, как туго натянутая тетива.

— Что я хотел сказать ему… — рассеянно повторил он. — Я ничего не хотел ему сказать. Я хотел, чтобы он оставался рядом. У меня никогда не было своего — ни семьи, ни людей, ни вещей. Отец решает, сын ты ему или не сын, решает судьбу твоей матери и братьев с сестрами, решает, кем ты станешь и какую пользу принесешь. Я не жалею о его смерти, но она ничего не исправила. У меня был брат, но он старался быть достойным императором и уходил все дальше. Нельзя стать хорошим правителем и остаться целым. Он разбирал себя на кусочки и раздавал сразу всем, для всех находил время… Но зачем ему я? Нельзя было требовать от него преданности, внимания и заботы. Я был как нищий, который и не знает толком, чего лишен. А потом вдруг увидел человека, который точно так же раздавал себя, потому что иначе просто не умел. У него тоже не было ничего своего, только гордость и тоска, груз родовой славы камнем на шее и страх, что он не справится. Тогда я не мог понять этих страхов. Ну какая разница, что было до нашего рождения, что будет после? И вот теперь я сломал все то, что строили мои предки на протяжении сотен лет, сломал и не могу собрать заново. Наверняка духи их прокляли, и меня, и всех моих потомков заранее. Я оказался совсем никудышным сыном, и это действительно страшно. Я не только не смог создать что-то сам — я сломал даже то, что было выстроено чужой кровью. Разве может человек пасть еще ниже, стать еще ничтожнее?

В голосе его не было ни тоски, ни боли. Все оказалось давно сожжено и пеплом разлетелось, а на обугленной земле выросло только безразличие.

— Я так по-глупому метался, — продолжил император и поднял голову. Глаза его влажно блестели. — Не знал, что чувствую и как с этим жить, не понимал, что люди меняются и ценность их меняется тоже. Его было так много, что во мне не нашлось места для самого себя. Ради него я впервые убил человека, и убил без сомнения. Уже тогда нужно было понять, что не стоит ждать от меня добра. Я пытался заботиться так, как он обо мне заботился, но у меня ничего не вышло. Я придумал за него, как ему следует дальше жить, но даже не спросил, чего он хочет; поступив безрассудно, столкнул камень с горы — и этот камень разрушил все, что мне дорого. Я смотрю на тебя и вижу ребенка, так почему до сих пор считаю, что он должен был видеть во мне взрослого? А ведь ты намного умнее и старше, чем я был в те годы, когда впервые переступил порог его дома. Он не успел увидеть во мне человека, на которого можно опереться, потому что я никогда не был таким человеком. Кого в этом винить, если не себя?

Каждое слово эхом отдавалось в голове Кота, вызывая вспышки. Мальчишка закусил губу, незаметно для самого себя сжимаясь и становясь будто бы чуть меньше. Чужие чувства и воспоминания укладывались внутри, вынуждая понимать еще яснее и ощущать сильнее.

— Потом я узнал, что он согласен на брак и готов уйти. — Болезненная ухмылка искривила губы, но взгляд Юкая остался сосредоточенным и глубоким, как ледяная вода. — Какое право я имел его осуждать? Завести семью, жить в спокойствии и достатке — разве это плохо? Я должен был желать ему добра, но хотел только разрушить этот брак. Даже придумывал все новые и новые причины, пока не понял главного: ему было все равно. Для него что жизнь со мной, что жизнь с женой — никакой разницы, потому что он никогда и не жил ради себя и для себя ничего не хотел. Чужое сердце не запертая дверь, которую можно выбить. Он был для меня всем, а я для него только семьей, ребенком, младшим братом, воспитанником; он гордился мной больше, чем собой. Всеми он гордился больше, чем собой, и от этого становилось только хуже. Если птица рождена летать, как заставить ее любить клетку? Она может только смириться. Мне хватало одного человека — ему было недостаточно всего мира; я не мог довериться никому, кроме него, — он за пару минут мог стать своим среди чужаков. А потом он заговорил о моем браке, словно силясь и меня запереть в клетку, и я окончательно растерялся. Откуда мне знать, кто такие девушки и как с ними обращаться? Мы появились на свет в гареме и в нем же взрослели. Наша мать любила нас, но больше никто. С самого детства я видел, как женщины идут к своей цели, не боясь ничего. Как они вливают яд в чаши вчерашних подруг, как толкают друг друга с лестниц, вредят новорожденным или беременным. Цель их всегда так высоко, что добраться к ней можно только нечестным путем, по чужим жизням. А потом я вырос и сам стал не то целью, не то лестницей, по которой нужно взобраться повыше. О какой любви я мог думать, пока видел в их глазах только жажду?