Официантка для Босса (СИ) - Зима Никки - Страница 33

— Смотри, — тычу я пальцем в снимок, — вот кто меня растил и всегда приговаривал: «Внуча, помни, родившись на этом свете, ты не в сказку попала».

Он молча рассматривает фото, и я будто снова чувствую жар русской печи и запах горячего теста.

— А вот, — перелистываю страницу, — моя первая любовь. Вовка. Я соседскому мальчишке по три пирожка с капустой в школу носила, а он нам дрова колол.

— Смотри, а это мой первый и единственный выезд с бабушкой на курорт. Чёрное море, где-то под Анапой. Мне пять лет, и моя стратегическая операция по завоеванию пляжа. Денег не было, мы жили в палатке.

На фото — маленькая Алина в панамке с вёдерками, набитыми камушками и ракушками.

Она сидит на коленях у улыбающейся бабушки Анны Петровны — крепкой, загорелой, в синем купальнике и косынке.

Какое-то время мы смотрим фото, Волков делает это с неподдельным интересом.

Наконец закрываю альбом.

Волков откашливается в кулак и неожиданно спрашивает:

— Тебя воспитывали дедушка и бабушка?

— В основном бабушка, мама умерла при родах.

— Прости, я не знал.

— Всё нормально.

— Расскажи, какая она была, твоя бабушка?

— Строгой, справедливой, доброй. Учила отличать искренность от фальши. Добро от зла.

— Давно умерла?

— Уже пять лет как. Вот на этой кровати. Держа меня за руку.

Волков пристально смотрит на меня, но ничего не говорит — слушает.

— Знаешь, какими были её последние слова?

— Нет…

— Она сказала, чтобы я не боялась быть честной. Человек должен бояться лжи, все проблемы от этого идут. Жалко, что я об этом в день нашего знакомства не помнила.

— Я понимаю…

Я смотрю на Никиту, и мне вдруг так хочется, чтобы он действительно понял.

— Можно ещё чаю?

— Можно, я всё же сейчас бабушкино варенье открою. Держала для особого случая. Я сейчас решила, что он настал.

Возвращаемся к самовару. Последние угольки догарают в его чреве.

Я подбрасываю пару шишек, а Никита молча садится на свою лавку.

Тишина. Он разглядывает меня, будто впервые видит.

Накладываю ему в розетку малинового душистого варенья.

Он кивает, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Не той, светской и отстранённой, а какой-то… настоящей.

Пробует.

— Ммм, очень вкусно.

Это тоже звучит по-настоящему.

Нужно в деревне открывать реабилитацию для зарвавшихся богатеев.

И тишина уже не кажется неловкой.

Она как разговор, в котором и слов-то не нужно. Самовар потрескивает, а двое взрослых и очень уставших человека сидят за столом и просто… отдыхают. От масок, от ролей, от необходимости что-то доказывать.

— Алина, — начинает он, и его голос снова обретает стальные нотки Волкова-миллиардера, — ты была абсолютно права. Во всём.

Я смотрю на него с подозрением. Слишком уж гладко.

— Этот вечер... эта ночь... — он делает паузу, подбирая слова, — дали мне больше, чем все годы учёбы и работы в семейном бизнесе. Кажется, я понял, в чём была моя ошибка.

— И в чём же? — спрашиваю я, насторожившись.

— Я предлагал тебе роль. А должен был предложить...

Я чуть не поперхнулась последним глотком чая. Что предложить? Что с ним?

— Послушай, — он придвигается ближе, и его глаза горят тем самым хищным блеском, который, я уверена, разорял корпорации, — мы вернёмся в Москву. Вместе. Но всё будет по-другому. Ты не будешь притворяться. Ты будешь... собой. Острой на язык, прямолинейной, со скалкой. Если потребуется, то я тебе куплю вагон скалок… Это будет для нас глотком свежего ветра. Мы заключим новый контракт. На твоих условиях.

— Никита, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но так, что складывается ощущение, будто самовар аж притих, чтобы послушать меня, — дорогой ты мой, миллиардер в прямом и переносном смысле. Ты так ничего и не понял.

Он замирает с выражением лица человека, который только что предложил гениальную сделку, а ему в ответ прочитали нотацию за детскую шалость.

— Я не хочу быть твоим «свежим ветром» в вашем мире сквозняков и притворных улыбок. Мне не нужен контракт, даже на моих условиях! — я встаю, и моя тень падает на него, — я не инструмент для твоего плана. Я не лекарство от твоей пустоты.

Я вижу его замешательство.

— Я не хочу возвращаться в твой мир, Никита. Потому что он построен на деньгах и выгоде, а не на чувствах. И пока ты не поймёшь, что некоторые вещи не покупаются и не продаются, а просто… живут тут, — я легонько стучу себя в грудь, — ты так и останешься одиноким королём в своём стеклянном замке.

Поворачиваюсь к нему. В его глазах — настоящая, неподдельная растерянность. Похоже он не ждал отказа и не знает, что сказать.

— Всё. Дискуссия закрыта. Я не стану возвращаться. А теперь давай, марш спать. Завтра утром разберёшься со своей машиной и пробитой шиной и уедешь. Обратно в каменные джунгли, в свою реальность. Спать можешь на печке. Там застелено.

Я гашу свет и ухожу в комнату, оставляя его одного в темноте перед потухшим самоваром.

А сама думаю: «Ну что, мистер Волков? Твой ход. Что ты будешь делать, когда поймёшь, что твои миллионы бессильны?»

Глава 35 Отчаянное решение

Сижу в своём кабинете дома. Тишина. Даже Эмир не решается нарушить её своим храпом.

Я смотрю на панорамное окно, за которым кипит жизнь, и впервые не чувствую себя её хозяином.

Всё это время я действую по шаблону. Логика. Расчёт. Выгода. Я предложил Алине сделку, когда нужно было предложить… что? Не знаю. Я не умею по-другому.

Но её слова бьют в голову, как молоток: «Ты так ничего и не понял». И этот взгляд. Усталый. Разочарованный.

Она не хочет моего мира. Она не хочет моего партнёрства. Она не хочет играть роли. Что же тогда остаётся?

Я всё это время пытаюсь купить её. Сначала деньгами по контракту. Потом — «искренностью» по новому, улучшенному контракту.

Я — человек, который привык, что у всего есть цена. И если ты не можешь что-то купить, значит, ты просто недостаточно богат.

Но как купить доверие? Как купить… вот это вот чувство, когда сидишь на старой лавке, и тебе не нужно ничего доказывать?

Она говорит мне про честность, а я ищу в её словах скрытый смысл, коммерческий потенциал.

Она показывает мне свою жизнь, а я оцениваю её с точки зрения инвестиционной привлекательности. Чёрт. Да я — карикатура на самого себя.

Она была права. Я ничего не понял. Я, Никита Волков, оказываюсь полным банкротом в единственной сфере, которая вдруг стала важна. Человеческие отношения.

Если я не могу предложить ей ничего из своего мира… может, стоит отказаться от такого мира? И тут меня осеняет. Ослепляющей, почти болезненной вспышкой.

Она хочет честности? Она её получит. Самой оголённой, самой неудобной, какой только можно представить.

Всё, что у меня есть — это моя репутация. Моя крепость, которую я выстраивал годами.

И единственный способ доказать ей, что я понял… это разрушить её. До основания. На глазах у всех.

Я набираю номер своего пресс-секретаря.

— Соберите пресс-конференцию. Через два часа. На Новом Арбате, в том же зале, где выступал Кирилл.

— Никита, вы с ума сошли? После всего, что…

— Через два часа, — обрываю я, — прогрейте журналистов и блогеров, подготовьте их. Пообещайте, что всё, что они услышат от Волкова, станет главным скандалом года.

Вешаю трубку.

Внутри — странное, непривычное спокойствие. Впервые я не следую плану.

Впервые у меня нет стратегии. Есть только скалка в руке и безумная, иррациональная надежда.

Я открываю глаза. Эмир поднимает голову и настораживается. Он чувствует моё решение.

— Всё, — говорю я вслух. Голос хриплый, но твёрдый. — Играем по новым правилам. До конца.

Я подхожу к стене с нэцкэ. Снимаю одну — старика с посохом, символ мудрости.

Я всегда думал, что он приносит мне удачу в сложных жизненных обстоятельствах. Смотрю на неё. А потом сжимаю пальцы и убираю в карман.