Энтогенез 3. Компиляция (СИ) - Дубровин Максим Олегович - Страница 962

Пьем, закусываем медвежьим салом, хлебаем густой вчерашний суп из куропаток. Чтобы отвлечь меня от грустных мыслей, Чага рассказывает про М-ский треугольник:

— Места тут знатные. В Скопине раньше старообрядцы жили, а сейчас одни развалины остались. Зона, она вокруг Центральной поляны лежит. Выселки, Демидовская просека, Змеиная горка, Черная речка, Ведьмины кольца, Белая гора, река Сылва, Космодром — все это мое хозяйство. Летом тут людно бывает. Ученые приезжают. А зимой глухота, одни волки. Да еще вот ты!

— А ученые зачем?

— Ищут.

— Что ищут?

— Черт их разберет, что они ищут. Тарелки…

— Что за тарелки?

Дед поднимает глаза вверх.

— Летающие.

— Летающие?

— Пытаются выйти на контакт.

— А сам ты тарелки эти видел?

— Может, и видел.

— Что значит, может?

— То и значит, что не должно этого быть. А оно, видать, есть. То поляну найду выжженную, то в небе что пролетит…

— Прям тарелка?

— Может, тарелка, а может, и не тарелка. На трезвую голову уже не помню, а на пьяную всякое привидеться может.

— А на трезвую никогда не видел?

— А трезвой она и не бывает, — усмехается дед, опрокидывая рюмку.

— Зачем же ты все время пьешь?

— Потому что, чучело… если б увидел на трезвую — свихнулся бы.

Остаток дня проходит в сборах и заботах. Завтра утром я покину этот медвежий угол. Чага дарит мне засаленную телогрейку, вязанную шапочку, собирает нехитрую снедь — сухари, сало, несколько луковок, пачку печенья.

— Извини, парень, денег у меня нет. Ты уж сам извернись как-нибудь — говорит дед.

— Извернусь, — уверенно говорю я и отправляюсь спать. Завтра будет тяжелый день…

КамАЗ, ревя двигателем, идет в очередной подъем. Стемнело, но звезд не видно — небо затянуто облаками. Хочется курить. Сигарет нет. У водилы Ирека — тоже. Он щурит красные от недосыпа глаза и матерится сквозь зубы, мешая татарские ругательства с русскими. Фары встречных машин выхватывают из темноты его злое лицо.

— Ни одна сволочь на ближний свет не переключается! Тормознуть бы и монтировкой — по лобовухе! — психует водила.

КамАЗ Ирека — четвертая по счету машина, подвозящая меня. Позади остались сотни километров дорог, леса, поля, реки. Из М-ской зоны я выбрался сутки назад — спасибо деду Чаге, что поутру запряг Таисию и подвез до Каменки. Вышел я на дорогу, ведущую в Юркан, на ЗИЛе-молоковозе доехал до Суксуна. Там подвернулся санэпидемский УАЗик, идущий в Пермь. Женщины в салоне, увидев на обочине занесенную снегом человеческую фигуру, то есть меня, попросили водителя остановиться.

Ехали они весело — пили греческий коньяк «Метакса» из красивой бутылки, закусывали шоколадными конфетами. И коньяк, и роскошный набор ассорти, и полные сумки продуктов эти тертые жизнью тетки везли из какой-то деревни, где проводили проверку. Я никак не мог взять в толк, откуда в глухой пермской деревне такая роскошь. Впрочем, надо привыкать. Теперь тут все не так, как было. Прошло четырнадцать лет…

Четырнадцать. В голове не укладывается.

Только бы с мамой все было хорошо!

Только бы мама была здорова.

Только бы мама была…

Я скриплю зубами, запрещая себе думать о плохом. Чтобы отвлечься, мысленно возвращаюсь в салон УАЗика. Разбитные инспекторши СЭС с ходу взяли меня в оборот. Налили «Метаксы», предложили бутербродов, чая из термоса. От коньяка я отказался. Обострившееся за последнее время чутье подсказало: это пить не стоит. Чутье не подвело. Уже на подъезде к Перми женщинам стало плохо. Водитель остановил УАЗик, я помог инспекторшам выбраться на обочину. Их рвало, лица на глазах бледнели. Началась метель. Мимо проносились машины, но никто не останавливался. Одна из женщин потеряла сознание. Мы кое-как загрузились, и водитель погнал УАЗик в город, в больницу.

В приемном покое усталый врач, взглянув на длинную узкую бутылку из-под «Метаксы», развел руками.

— Пятый случай за сутки. Пойло паленое.

— Они выживут? — спросил я.

Он опять развел руками.

— Не уверен. У нас уже три трупа. Банкет был. Оттуда двенадцать человек привезли.

Попрощавшись с водителем, я побрел к мосту через Каму. Через него можно было выйти к Промучастку, где проходила дорога Р-242, ведущая в Казань.

Денег, новых денег, у меня не было. Старых, впрочем, тоже. Не было документов, еды и знакомых в Перми. В старой телогрейке, подаренной дедом Чагой, в вязанной шапочке, синих широких махандских штанах и кожаных сапогах я походил на героя какого-то странного фильма, на ряженого. Правда, у меня есть заткнутый за пояс кинжал, подарок князя. Но это скорее минус, чем плюс.

До этого в Перми мне приходилось бывать не раз. В основном на соревнованиях и однажды — на экскурсии от школы. Город я помнил неплохо. Но той, знакомой мне Перми, больше не было. Нет, дома, конечно, остались прежними, разве что как-то странно обветшали, состарились, посерели. Но при этом город все же выглядел пестро. Эту попугайскую расцветку ему придавали аляповатые вывески, плакаты, витрины разномастных ларьков, облепивших улицы.

Товары в таких ларьках почему-то продавались сплошь иностранные. Сигареты, пиво, яркие упаковки непонятно чего — я не видел ни одного знакомого названия. Хотя вру — видел. Водку «Столичная», вино «Портвейн № 13» и папиросы «Беломорканал». Ну, хоть что-то выдержало проверку временем.

Сильнее всего изменились люди. Дико было видеть новую для меня моду, прически. И лица словно бы тоже изменились. Я сперва не мог понять, почему все встречные прохожие — мужчины, женщины, старики, даже дети — кажутся мне похожими друг на друга. А потом понял.

Они все были очень напряжены, точно ожидали нападения со спины. Никто не улыбался, разговоры велись вполголоса. Хотя опять вру — я видел уверенных в себе, громкоголосых и даже развязных людей. Несколько крепких парней, моих ровесников, одетых в одинаковые короткие, словно бы раздутые, куртки и тренировочные штаны. Они топтались у стоявших фары к фарам легковых машин, курили, хохотали, оживленно обсуждая что-то. Я подошел посмотреть на незнакомые мне, наверняка иностранные, автомобили и заодно стрельнуть сигаретку.

Эта история едва не закончилась плачевно. Как только я приблизился, парни моментально набычились.

— Че надо?

— Закурить не будет?

— Свои надо иметь, — один из них сплюнул, едва не попав на носок моего сапога.

По казанскому неписанному дворовому кодексу чести это был откровенный вызов. По пермскому, не сомневаюсь, тоже. Но о каком вызове может идти речь, если их пятеро, а я один?

— Свои закончились, — спокойно сказал я.

— Курить — здоровью вредить, — загоготал красномордый здоровяк с толстой золотой цепью на шее, выпуская мне в лицо струю дыма. — Так что мы не курим.

Я шел по улице, переваривая увиденное и пытаясь осознать себя здесь, в новом для меня мире. Кем бы я стал, если бы остался в своем времени и дожил до этого дня? И кем стали все, кто до этого дня дожил?

Полчаса спустя, выбравшись по пологому склону на дорогу, я начал сигналить рукой всем проходящим машинам. Остановился битком набитый людьми бело-синий «Пазик».

— У меня денег нет, — сказал я водителю.

— Пофиг, — он сплюнул в открытое окно. — Залезай.

«ПАЗик» довез меня до поселка Игра. Выбравшись из автобуса, я минут пятнадцать потоптался на обочине возле железного скелета остановки — и тормознул КамАЗ Ирека. Сразу сказал, что денег нет, но до зарезу надо в Казань.

— Залазь! — кивнул светловолосый Ирек. — Денег сейчас ни у кого нет. Люди должны помогать друг другу, так?

— Так.

— Вот ты и будешь мне помогать не уснуть.

— Анекдоты, что ли, травить? — фыркнул я.

— Конституцию наизусть читать!

— Да не знаю я анекдотов.

— А Конституцию?

— Тоже.

— А че знаешь?

— Про Чингисхана. Сгодится?

Ирек кивнул, давая понять, что мы договорились. Я плюхнулся на сидение, захлопнул дверь — и финальная часть моей дороги домой началась.