Энтогенез 3. Компиляция (СИ) - Дубровин Максим Олегович - Страница 823

Похмелье обернулось лихорадкой, видимо, несмотря на все прививки и таблетки, я все же подхватил на болотах какую-то дрянь. Жар сменяется ознобом, и в бреду я то пытаюсь остановить машину на ледяной дороге, то сжимаю в объятиях горячее, ускользающее тело Тани. В минуты просветления меня охватывает тошнотворная слабость, и комната будто наполняется болотным туманом. В эти моменты мне становится понятно, что я — всего лишь игрушка в чьих-то беспечных руках, инструмент судьбы, не справившийся со своей ролью. Мне мучительно хочется найти развеселых вахтовиков и предупредить, что кто-то пытается натравить древнего бога на все, что они так любят — в конце концов, они развлекали меня два дня, и я должен был их отблагодарить. Но в следующую секунду я понимаю, что снова брежу, и в горячке мне то кажется, что я погружаюсь в теплую густую воду Парапети, то что замерзаю, изломанный страшным ударом, на темной заснеженной обочине.

У меня нет сил дойти до врача или хотя бы выбраться из номера, но я надеюсь, что скоро кто-нибудь заглянет в комнату, и мои мучения наконец-то закончатся. Надеясь удержать ускользающее сознание, пытаюсь записать все, что на самом деле произошло со мной в последние дни, но руки не слушаются, и слова превращаются в уродливые каракули.

Туман становится все гуще, он пахнет гнилью и огромным животным. Кажется, кто-то открыл дверь.

ГЛАВА 14

ДНЕВНИК УЧИТЕЛЯ

Солнце беспощадно лилось на пыльную окраину. Окна в заведении синьоры Катарины на время сиесты плотно занавесили алым плюшем. Дом был погружен в душный сон, и только бурая свинья, ловкая и жилистая, рылась в мусорном баке на заднем дворе, позвякивая бутылками из-под шампанского. Под старым гранатовым деревом, увешанным бледными, костистыми, несъедобными плодами, над падалицей кружилось белесое облачко мотыльков. На веревке, протянутой между гранатом и фонарным столбом, висело кружевное белье. Два банановых куста с посеревшими листьями загораживали ветхую стену курятника.

Вдоль ограды брел старый Тулькан. Несмотря на жару, он был замотан в полосатое пончо; на тощих ногах болтались новые сапоги, голенища старых торчали из узла за спиной. Тулькан хмурился. Иногда, приостановившись, он начинал считать, загибая пальцы. Качал головой, сдвигал на затылок фетровый котелок и снова собирал темное морщинистое лицо в тревожно-озабоченную гримасу.

Тулькана мучили сомнения. Он не знал, правильно ли поступил, и боялся спросить. Боялся, что откроется давнее преступление. Боялся, что о его колебаниях узнают поклонники сумасшедшего кубинца — их много в поселке, слишком много. Одни скажут — не выдал, но хотел! Другие — мог выдать, но промолчал! Да будь проклят тот день, когда он увидел эти следы на заброшенной тропе, в обход ведущей на Ньянкауас. Обрубленные лианы, ребристые отпечатки тяжелых ботинок во влажной глине, отблеск гильзы в зеленом сумраке. Тулькан сразу понял, кто их оставил. Но никому ничего не сказал. А ведь на те деньги, что предлагали в награду за сведения об отряде, пару мулов можно было купить! А могло и вовсе повезти, как этому заморышу Онорато — грамота на ранчо! Целое ранчо, подумать только, а жена сорок лет поедом ест его из-за пары мулов. Правда, Онорато на том же ранчо и застрелили, но Тулькан умный, он не стал бы хвастаться…

Может, все-таки исповедаться, думал Тулькан. Пусть святой отец отпустит грехи и даст успокоение. Дело, конечно, давнее, команданте много лет как убит, его портрет малюют под трафарет на стенах и футболках, но мало ли. Был ли он прав? Нет ответа.

Из динамиков на церковной колокольне донесся перезвон. Тулькан суетливо поправил узел, не опоздать бы на автобус, но сделав несколько быстрых шагов, опять принялся бормотать и останавливаться.

Сомнения терзали Тулькана полвека, и конца им не было видно.

Через полчаса блужданий по стиснутым заборами закоулкам Сергей, взмыленный и злой, признал, что боливийский вариант испанского оказался ему не по зубам. Объяснения мальчишки на автобусной станции он понял через пень-колоду, понадеялся на удачу — и в результате вместо отеля оказался в какой-то дыре.

Сергей привалился к дереву у перекрестка, вытер лоб и допил остатки почти горячей воды. Направление Сергей потерял на полдороги. Последние минут десять он сворачивал наугад в надежде выйти хотя бы на какую-нибудь большую улицу, и теперь даже примерно не представлял, куда идти. Он попытался оглядеться, но кругом тянулись высокие беленые ограды, поверх которых поблескивало битое стекло. Их однообразие нарушали лишь кованые ворота да свешивающиеся из-за стен побеги бугенвиллеи. Ни прохожего, ни таблички с указателем, и даже полуденное солнце висит почти строго над головой, не позволяя сориентироваться хотя бы по сторонам света.

Сергей начинал уставать от прелестей путешествия по Боливии. Долгий, с пересадкой в Майами перелет до Ла-Паса пока был самым приятным моментом. Рейс в Санта-Круз тоже был неплох. Смущали разве что игрушечные размеры самолета и открытая пилотская кабина — как-то нервно было видеть, как оба летчика мирно дремлют, полностью положившись на автопилот. А вот путь в Камири оказался кошмарным — автобус шел в два раза дольше обещанного, то и дело останавливаясь у промоин и поджидая, пока равнодушные дорожные рабочие закидают их щебнем. Сергей вывалился из автобуса, не чуя ног и мечтая о кровати, и вот, пожалуйста — глупейшим образом заблудился в небольшом городке.

Дерево, под которым остановился Сергей, с толстым шершавым стволом и развесистой кроной, росло чуть под углом, и это навело его на мысль. Он давно уже чувствовал себя идиотом, и еще одна глупость, добавленная к череде уже совершенных, ничего не меняла. Сергей попробовал ближайшую толстую ветку. Сук оказался прочным — ветви в кроне едва шевельнулись. Художник скинул рюкзак, вытер о штаны потные ладони и пополз по стволу.

Тулькан проходил мимо ворот, когда размышления прервал громкий треск и истошные вопли кур. Из проломленной крыши курятника вылетело облако трухи, перьев и бамбуковых щепок, и Тулькан невольно присел, ухватившись за котелок. Куры немного успокоились, и теперь было слышно, как кто-то тяжело ворочается среди обломков. Тулькан, все еще придерживая на всякий случай шляпу, прислушался. Пара тихих невнятных возгласов почти убедила его в том, что опасности нет, и старик рискнул заглянуть сквозь решетку.

Пыль уже осела, открыв сидящего среди обломков человека. У незнакомца было широкое лицо, не тронутое загаром, густая щетина и светлые глаза чужака. Плохо дело, подумал Тулькан, гринго уже валятся с неба, да здоровый какой — выше любого мужчины из Камири на голову, и в два раза шире.

Гринго отряхнулся, пинком отшвырнул обломок доски и огляделся. При виде свиньи синьоры Катарины, жующей кружевную подвязку, его брови полезли наверх.

— Добрый день, — окликнул его Тулькан.

Гринго обернулся. При виде старика на его лице промелькнуло смятение. Нахмурившись, он произнес длинную непонятную фразу и вопросительно уставился на Тулькана. Ему показалось, что гринго давит на него своим низким голосом, как тяжелой рукой. Старик покачал головой и отступил к мостовой. Гринго вновь осмотрелся и пожал плечами.

— Доброе утро. Где здесь ближайший отель? — заговорил он по-испански.

— Вверх по улице и налево, — вежливо ответил Тулькан. — Хотя переночевать можно и здесь. Синьора Катарина всегда рада гостям.

Гринго с сомнением оглядел развешанное на веревке кружевное великолепие.

— Не сейчас, пожалуй, — сказал он и пошел к воротам.

Надо будет все-таки исповедаться, решил Тулькан.

Может, для кого-то нефтью пахнет вечность, подумал Сергей, но для этих людей — это запах сиюминутной, ужасающе материальной реальности. До вечера было еще далеко, но в баре при отеле уже пили, основательно и вдумчиво. Рабочие с окрестных буровых старались провести время между вахтами как можно насыщеннее. Музыкальный автомат надрывался, изливая какую-то попсу — Сергей насчитал три упоминания о разбитом сердце и бросил.