Генеральный – перевоплощение (СИ) - Коруд Ал - Страница 62

Лба после этих слов перекосило, у Мишки сжались кулаки. Двое парней заводского вида, старых приятелей Лба переглянулись.

— Не гонишь, Лешенька?

— Фашистом буду!

Косой искоса глянул на Лба и выцедил:

— Годно. Должок твой прощен. Вали!

— Наше вам!

Пацанчик приподнял кепку и был таков. Лоб тут же отыскал свою кружку пива и безапелляционно заявил:

— Ищем голубятню, жгём и мстим.

Аркадий похолодел, но меньше всего ему хотелось сейчас терять новых друзей. У него было такое чувство, что других в этой жизни не будет. Приятели юности канули в Лету, фронтовые товарищи далече. Что ему остается в этой клятой житухе? А тут свои, боевые.

Он глухо поинтересовался:

— Война? Вроде же вокруг мир?

Косой бросил в его сторону шальной взгляд и зло выпалил:

— Здесь тоже война! Война с тыловыми шмякодявками. Пожалуй, тебе ясно: когда мы воевали, они в тылу огребали гроши и жирели на солдатской крови. Так вот, братцы, все наши взбрыкиванья — все равно что морю дождь. Начхать на наше махание кулаками после драки. Что такое его мелочь, всем, конечно, понятно. Они всегда ходили с полными штанами, хотя и очищали карманы растяпистых советских граждан.

Лоб стукнул кулаком по столу:

— Хорош барагозить. План такой: место лежки Розика мне известно, там и голуби. Но нужна машина. Крытая. Алеша?

Один из рабочих парней кивнул:

— Достану на базе. Скажу к дядьке в деревню смотаться за овощами. У них передо мной должок, так что дадут.

— Отлично. Нужны стволы и клинки.

Он пристально глянул на Аркадия. Тот тут же кивнул:

— Будет. Штык еще трофейный у эсесмана подрезал.

— Годно!

Мишка во время разговора задумчиво курил, затем всех отрезвил:

— Горячих голов у нас хватает. Мщение или не мщение, преступление или не преступление, высшая правда или маленькая правда: сейчас на это наплевать. На кой хрен нам любая правда, если нас, как баранов на бойне, хотят загнать в угол! Поэтому никаких сомнений. Мщение? Что ж, пусть мщение. Мстить — это сейчас наша правда. Теперь представим: все в деревушке сделано, как надо и как задумано. Но это полдела. Вторая половина дела требует уточнения: куда голубей?

— Знамо куда, ко мне домой, — нетерпеливо отозвался Лоб. — А куда же еще? Голубятни-то нет…

— Вот она и видна, горячая головка, — снисходительно отозвался Косой. — Пойми, Кирюша, и запомни, как дважды два: голуби не должны сейчас быть в районе наших дворов. Понятно почему, или нет? Объясняю. Чтоб не было ни малейшего намека на соломинку, за которую можно легавым ухватиться. Это тоже, думаю, ясно? Аркаша, — обратился он к Александру, испытующе прищурясь. — Дровяной сарайчик, я полагаю, имеется у тебя, как у всех в Замоскворечье?

— Сарай есть.

— Можно ли на некоторое время там поселить голубей? Как ты считаешь?

— Считаю, можно.

— Не будет ли это бросаться в глаза соседям?

— У каждого свой сарай.

— Тогда, братцы, допиваем и по домам. Завтра день и ночь — козырные.

Они дрались в темноте. Молча и жестоко. Гопники оказались не дураками. Кто-то срисовал подкатившую задними дворами машину, и орда подскочила в один миг. Вот так вот ныне заниматься голубями. После войны они поднялись в цене. И случалось всякое. Лоб по дороге рассказал, что так сгинул его товарищ. Поехал с голубями в другой город и пропал. И сейчас он видит в этом след от Розика. Кликуху этот упырь получил по фамилии Розенгберг. И следилось за ним разное. Набрал банду малолеток, да шалили так, что бывалые урки держались подальше. И очень не любил Розик, когда ему дорогу в голубином бизнесе переходили.

Но Аркадию было не впервой участвовать в ножевой. Да и товарищи не подкачали. Лоб бил прямо, Мишка прыгал ловко, Гриша кидал, рабочие парни били инструментами на оттяжку. Голиков же орудовал длинным ножом, в стиле китайского «меча-бабочки». Очень эффективно там, где тесно. От него отлетали, повизгивая, и больше не подходили. Так что гопота кончилась быстро. Они тяжело дышали, а Лоб уже спешил наверх, где слышались голубиные «гули».

Мишка командовал в своей манере:

— Садки! Да что ты стал столбом, Гришаня!

— Да их тут много!

— Бери все! — Косой повернулся к Голикову. — Аркаша, лихо ты машешь. Это что, кровь?

— Не моя.

Аркадий тяжело дышал, в уши давило шумными ударами сердца. Он и забыл вовсе, каково это — бой накоротке. Но плакать хочется. Дома и воевать. Но так нужно. Этой шобле не жить, и сейчас им указана дорога. Розика Лоб, не чинясь, пришпилил вилами к стене. Так, насквозь и прошло. Короткий суд и исполнение. Не за голубей. У того заветный портсигар из кармана выпал, что принадлежал товарищу Кирилла.

На обратной дороге, заматывая куском ткани рану, он рассказал:

— Привез он его из Берлина. Там в сорок пятом в голодный год, какая-то говорящая по-русски фрау отдала его за десять банок датских консервов, которые Коля на продовольственных складах рейхсканцелярии взял. Видать, эта фрау была каких-то аристократических кровей, а портсигар был фамильной ценностью. В общем, черт его знает, не могу утверждать. Так вот, Коля жил в тридцатом доме на Новокузнецкой, в одном дворе с Розиком, и голубей водили вместе. Удивительный был парень. Вот его можно было назвать счастливым. Мы злыми вернулись, а у него злости не было. Остался жив и радовался всему, как мальчишка: дождю, трамваю, платью женщины, какому-нибудь паршивому пойманному чужаку. И смеялся хорошо Коля. Но доверчив был до наивности. Вот и попал в передрягу. Сука, Розик. Они же вместе росли. Как так, Аркадий?

Голиков в первый раз видел слезу у этого сурового и крепкого мужчины. Но сейчас и сам был готов заплакать. Они прошли смерть, боль, кровь. А умирать приходится дома, по совершенно тупой причине. И Колька этот не первый. Кому-то не повезло с пленом или начальством, и сейчас он тащит тяжкую ношу лагерей. Потом в его бумагах будет запись и черный список запретов на работу. Кто-то задыхается по ночам от ранений, или орал из-за полученных в бою ожогов или ласкал во сне оторванную ногу. Их поколение жирно перечеркнула война. На то и судьба.

Что странно. В конце войны жизнь казалось прямой, как дорога. Светлой и счастливо. Но видать, так ее могут воспринимать лишь такие, как Колька. И Аркадий понял, почему плачет Лоб. Он оплакивает свое детство и юность. Неразделенную любовь. Обожжённый войной мальчишка.