Генеральный – перевоплощение (СИ) - Коруд Ал - Страница 13

Вот на кого я могу опираться!

И эту свежую мысль мне как-то нужно переварить. Пока же требуется составить план действий, для начала разобраться с теми, кто под моим руководством. Привести в синхронизацию то, что читал в будущем, и что знает реципиент. Будут верные люди — начну действовать без раскачки. Разом на разных направлениях. Пусть недруги гадают, что задумал Абакумов. Очки перед Сталиным будут лишь расти. Свою личную преданность я могу «доказать» различными политическими делами. Разом становится легче. Вот и появилось первое «окно». Я преодолел первоначальную оторопь и занялся привычным делом — переустройством мира.

Перекладываю в портфель несколько папок с делами, блокноты и вызываю машину. Поработаю дома. Ничего срочного сейчас нет. Меня не удивляет ни сопровождение, ни машина, видимо, привычки первого лица из моего странного прошлого будущего уже впитались в подкорку. Разве что сейчас на выход иду веселей. Это заметно по встречным работникам. Улыбаются. Здороваются. Абакумов человек несколько надменный, так что никакого панибратства. Лишь милостиво киваю в ответ.

Дело идет к вечеру, так что переодеваюсь в домашнюю, не стесняющую тело одежду и двигаю в личный кабинет. А ведь в нем также стоит сейф. Открываю. Только бумаги. Странно, дома нет оружия? Не поверю. Где-то наверняка есть тайник, да не один. Но внезапно память реципиента сейчас молчит. Ничего, вспомню. С Брежневым также было. Потом нежданно во сне или в тот период, когда не знаешь — спишь или бодрствуешь, возникали яркие воспоминания о войне, рабочие моменты или «процесс» с женщинами. Вот последнее в теле Ильича было как раз лишнее. Но давало понять, что Леонид свое от жизни взял. А ведь Виктор этим на него похож! Но об этом потом. Сажусь за стол, беру блокноты, карандаш, расчеркиваю бумагу и начинаю размышлять — кто есть в СССР кто. У меня не так много времени впереди. И даже не два года. Ловушка начала захлопываться раньше. Пока в голове лишь два варианта развития событий, и оба тяжелые. Мне вроде как и терять нечего, но все равно неприятно. Тогда в шестидесятые я горел надеждой поменять мир, но ничего в итоге не получилось. Хотя моя ли в этом вина?

Глава 5

Август. Москва. Замоскворечье. Течение времени

Аркадий с трудом, сдерживая гневные позывы, протискивался сквозь гущу людей, раздвигая крепкими плечами смешанный гул голосов. Крики, развязный и какой-то отчаянный в душе смех, площадная ругань, визгливые звуки отживших свой век шарманок, переборы расстроенных аккордеонов и залихватские солдатские песни. Сквозь вой пахнущей нездоровым потом толпы, хаотично толкающейся, торгующей всем, чем можно было торговать, — от буханки обычного хлеба, стыренного со складов немецкого шоколада, русской водки до армейских сапог и невесть откуда взявшихся американских презервативов. Наконец, он вырвался из стадного движения рынка и с облегчением остановился за палатками на краю тротуара. Сам тротуар и мостовая был засыпан разнообразным мусором, отбросами, обрывками газет, осколками бутылок, смятыми папиросными коробками, заляпаны мякотью раздавленных овощей.

Было душно, как бывает жарким днем в августе. Летнее по зною солнце нещадно давило месиво людей, но и здесь, за палатками, жидкая тень от деревьев все равно не освежала потного лица. От мусора гнусно тянуло вонью ржавой рыбы, гниющим тряпьем и застарелой мочой. Аркадий нащупал папиросу в кармане, кинул ее в рот и пошел к забегаловке на противоположной стороне улицы. Та уже была переполнена страждущими лицами. Он быстро оценил обстановку. Кислый, махорочный дым плавает в галдевшей пивной, над деревянными залитыми столами, окруженных парнями в старых гимнастерках, плыл над стойкой.

Он сегодня богатый, продал, ставшие ему малы юношеские штиблеты. Кивает дебелой скучающей продавщице Ирине:

— Порцию сосисек и пиво.

Та, не вынимая папиросы изо рта, выставляет на стойку требуемое, пересчитывает деньги и молча кивает. Аркадий присмотрелся — где можно присесть?

— Падай, офицер! Нечего тут отсвечивать.

Лохматый парень в модном заграничном пиджаке кивнул на свободное место. Чего чиниться?

— Благодарствую.

Сидевший напротив крепкий блондин с вылезающем из-под кепки чубом чиркнул по орденским планкам взглядом.

— Пехота?

— Артиллерия! Командир батареи. Первый Украинский.

— Значит, соседи. Но я над тобой пролетал. Штурмовик, — блондин неспешно цедил пиво и кивнул в сторону кителя. — Немодно нынче ходить при параде.

— Я недавно демобилизовался.

Лохматый поинтересовался:

— Чего так?

— Да не осталось тут почти никого. Вот после Японской там и задержался. В Порт-Артуре служил. В последнем году на подготовительном курсе учился. Приехал к тетке в Москву поступать.

— Студент?

— Нефтяник!

Третий сидевший, худощавый парень в тесной курточке с таким же узковатым лицом, кисло заметил:

— Тю, нищая братия!

— У меня есть выбор? Взяли со школы. На завод идти пахать за копейки? Нефтяники сейчас в цене, после института буду не меньше чем инженер. Для этого стоит и потерпеть!

— Соображает!

Блондин крякнул и протянул широкую, как лопату ладонь.

— Миша Косой. Будем знакомы. Вроде как соседи нынче.

Рука у него оказалась очень сильной. Аркадий сам увлекался гирями, потому и оценил крепость рукопожатия. Михаил также его медвежьей хватке удивился, весело подмигнув.

— Аркадий Голиков.

Глаза у лохматого блеснули, и он заржал.

— Как у писателя?

Аркаша стеснительно пожал плечами:

— Так получилось.

— Держи краба. Лоб. Черноморский флот!

— Что, так и называть?

— Можно Кириллом. Но я на него почти не отвлекаюсь.

Парни предложили тяпнуть водочки за знакомство, пиво шло прицепом. В голове зашаяло, стало веселее. Под напитки быстро улетели сосиски с зеленым горошком. В проникающих внутрь пивнухи солнечных лучах табачный дым причудливо шевелился, как живой организм. Голоса переполненной забегаловки гудели шмелиным гудом, пахло затхлой одеждой, горьковатой кислотой пива, сивушным духом водки. Дверь то и дело хлопала, впуская новых посетителей, торгашей рынка, случайных гостей и приблатненной шпаны, которая выделялась нагловатой походкой и нахальным взглядом. В тесноте кое-кто из рыночных начал проталкиваться к их столу, где было два свободных места, однако, заметив сидящих парней, молча оттирался в сторону. Аркадий отметил пристальный взгляд незнакомого шкета, затем перехватил, как набычился на того Лоб.

— Ну что, люди, у нас гости. Аркадий, ты с нами? Откажешься, не обидимся.

Узкий, что представился Григорием, вздохнул:

— Так не договориться, Лоб?

— Они не понимают. И лезут не в свою епархию.

Аркадий внимательно посмотрел на фронтовиков. Намечаются некие разборки. В принципе, он сбоку припеку. Но у него сейчас нет на районе приятелей. По его поколению война потопталась втройне. Так почему бы и не размять руки?

— Я с вами.

— Так и знал, что ты мужчина, — Лоб говорил размеренно, но взглядом явно взвесил его и дал оценку на стоимость. Затем увесисто добавил. — Здесь нельзя, видишь, топтуна, на угловом столике сидит.

Голиков оборачиваться сразу не стал, чуть позже скосил глаза. Там гладковыбритый до синевы человек разговаривал с пьяной проституткой. Она слушала его и развязно смеялась. И глубоко, по-мужски затягивалась сигаретой, вздымая накрашенные брови, выталкивая дым через ноздри. Бритый обегал рассеянными глазами нетрезвое скопище людей — гимнастерок, пиджаков, кепок, пилоток, шевелящихся в сгущенном махорочном дыму, в гуле хмельных голосов, скользил по бордовым лицам возбужденных «пивняков», по бледным мрачно-молчаливых алкоголиков и в этом, как бы случайном внимании на секунду натыкался на стол, где гуляла их компания.