Он меня ненавидит (ЛП) - Кент Рина - Страница 44

– Мама! – кричу я, протягивая маленькие ручки к маме. – Мама, не уходи!

Но ее оттаскивают. Она тянется ко мне, и тут раздается громкий звук, бах-бах-бах, снова и снова, снова и снова. На груди моей матери расцветают алые пятна, и она отступает назад, так и не дотянувшись до меня, ее последний шанс утешить меня был жестоко вырван. Она произносит мое имя, но с ее губ не срывается ни звука. Они раскрываются, чтобы начертить буквы моего имени, а затем из ее губ вытекает темно-красная, почти черная жидкость.

Я не понимаю, что происходит, но знаю, что что-то не так, и начинаю выть. Мама падает на пол, и я подползаю к ней ближе, наблюдая, как она булькает кровью, пытается заговорить и сказать мне что-то, что могло бы спасти мою жизнь. Но ничего не происходит. Никакие слова не выходят. Она тянется ко мне, но ее рука падает на полпути, ее рука сломанная лежит на траве, а глаза безжизненны, смотрят в никуда.

– Что случилось, мама? – спрашиваю я, заправляя прядь волос ей за ухо. – Что происходит, почему ты не разговариваешь со мной?

Я слишком мала, чтобы понять, слишком молода, чтобы осознать, что все кончено, все сделано. Она мертва, а я не знаю этого, поэтому я продолжаю сидеть там, рассеянно собирая маргаритки, растущие в траве вокруг ее неподвижного тела. Я прячу их в ее волосы, наполняя цветами ее темную гриву.

С резким вдохом я выныриваю из этого состояния, Джас на месте, но мамы нигде не видно.

С ужасом я понимаю, что это было всего лишь воспоминание. Воспоминание, которое я держала под замком, потому что с ним слишком тяжело иметь дело каждый день.

Мама.

Моя мама.

Мертвая, рядом со мной.

Только сейчас я понимаю значение того, что я вспомнила. Кто-то убил ее, застрелил и оставил меня с ее мертвым телом в нашем саду, где росли маргаритки.

Мои руки сжались в кулаки, когда я посмотрела на Джаспера.

– Она ушла.

– Кто ушел, Лепесток? – Впервые в жизни он выглядит обеспокоенным. Я тоже боюсь, потому что кажется, что он, наконец, надавил на меня настолько, что я сломалась. Я вспоминаю вещи, о которых не думала много лет, и, когда слова Джаспера расплываются в ничто, я возвращаюсь в прошлое, в более простое и доброе место.

Я снова сижу в саду. На мне темная одежда, а рядом со мной мальчик, постарше, который собирает со мной маргаритки.

Мой рот хмурится, потому что я не люблю маргаритки. Они напоминают мне о маме и о том, что с ней случилось. Как спокойно она выглядела, лежа с цветами в волосах и кровью, вытекающей из ран на груди.

Задумчиво я срываю лепестки с цветов, тихонько напевая слова.

– Он любит меня. Он не любит меня. Он любит меня. Он не любит меня.

Воспоминание интенсивное и болезненное, и я моргаю глазами, открывая и закрывая их снова и снова, теряясь где-то между прошлым и настоящим.

Мои глаза встречаются с глазами Джаспера, и я нахмуриваю брови.

– Что ты делаешь со мной, Джас?

– Что ты видела?

И тут меня осеняет. Эти глаза, эти глаза.

Когда-то давно был старший мальчик, который заботился обо мне. Который никогда не придирался ко мне. Он дразнил меня по-доброму и защищал от злых детей на детской площадке. Я помню мальчика, который защищал меня, когда никто другой не мог этого сделать.

Мой спаситель.

Моего преследователя.

Моего мучителя.

– Это ты, - шепчет он.

27

Джаспер

Это ты.

Я смотрю на моего маленького Лепесточка - на ее растрепанные волосы, румяные щечки, но сколько бы я ни изучал ее, мне трудно переварить ее слова.

– Это я? – повторяю я.

Она отталкивается от моих объятий и садится напротив меня, подогнув под себя стройные ноги.

Ее серые глаза сияют детским восторгом и пониманием.

– Когда я была маленькой, мы с мамой всегда были как-то спрятаны. Папа навещал нас, и казалось, что он не хочет показывать нас внешнему миру. Однажды он сказал маме, что я должна оставаться скрытой, а мне было четыре года. Я даже не понимала, что это значит, но я это чувствовала. В тот день мама выбросила все мои платья, отрезала волосы и сказала мне: теперь ты будешь мальчиком, Джорджи. Если кто-нибудь спросит, как тебя зовут, это будет Джозеф. Хотя я этого не понимала, мне понравилась мысль о том, что мне больше не придется расчесывать волосы. В нежном возрасте четырех лет я стала мальчиком, и поскольку я была ребенком, это было правдоподобно для всех остальных. Все это время я думала, что мама хотела мальчика, а я просто играла роль мальчика для нее.

– После того, как она исчезла через два года, меня забрали в школу-интернат для мальчиков, и женщина, которая заботилась обо мне, сказала мне никогда, никогда не принимать душ с другими мальчиками, не сближаться с ними и даже не разговаривать с ними. Она всегда подтягивала мне брюки, стригла волосы и постоянно наблюдала за мной, следя, чтобы я оставалась таким мальчиком, каким хотела видеть меня мама. Но в то время я была слишком тощая, такая тощая и невинная для того, что происходило в этой школе. Я хотела иметь друзей и играть с ними, но мальчики не чувствовали того же. Они били меня и пытались утопить, они дергали меня за волосы и рвали мои книги. Я всегда плакала в углу одна, потому что мама говорила мне, что мальчики не плачут. Я была так одинока и напугана и оглядывалась через плечо при каждом шаге, пока....

Ее нижняя губа дрожит.

– Меня спас мальчик. Он был выше, старше, да и телосложение у него было получше. Он напугал других мальчиков, просто появившись там. Он напугал их и избил до полусмерти посреди детской площадки. Он сидел со мной, когда я читала, немного позади, чтобы не мешать мне. В основном он молчал, но он защищал меня, он позволил мне снова улыбаться, быть самой собой и на мгновение забыть о том, что я потеряла маму. Но он не знал, что я девочка, потому что я не могла предать обещание, которое дала маме. Как бы сильно я ни хотела открыться ему, я не могла. – Она сглатывает. – До сих пор.

Все время, пока она говорит, я неподвижен, я удивлён, что вообще могу ровно дышать.

Джозеф - мой маленький Лепесток.

Мой маленький Лепесток - это Джозеф.

Тот маленький слабый мальчик, в котором не было ни капли борьбы, которого я хотел защитить, потому что его собирались съесть волки, - это та самая женщина, сидящая передо мной.

Серые глаза.

У него были самые огромные, самые завораживающие серые глаза, которые я когда-либо видел. Почему я думал, что они голубые или зеленые? Когда он впервые посмотрел на меня со слезами на глазах, думая, что я ударил его, как других хулиганов, я почувствовал связь, предчувствие, то же самое я чувствовал по отношению к моему маленькому Лепесточку в тот день на парковке у больницы. Ее улыбка казалась мне неправильной. Джозеф раньше улыбался не так; его улыбки были беззаботными, свободными и заразительными.

Я мог бы держать его рядом только из-за этой улыбки.

Потом система лишила его этой улыбки, этой мягкой невинности.

А теперь он здесь. Или она... или еще что.

Сара была той, кто прятал ее в школе, заботясь о том, чтобы защитить ее личность как мальчика. Должно быть, она знала, что теперь она девочка, но никогда не произнесла ни слова об этом ни Косте, ни мне, чтобы не вводить нас в заблуждение.

Мы искали мужчину, но она все это время была женщиной.

Джозеф Коста - это Джорджина Коста.

Она переплетает руки на коленях и смотрит на меня сквозь ресницы.

– Скажи что-нибудь.

Что я должен сказать? Я должен убить тебя? Либо твоя жизнь, либо моя?

Или, может быть, я должен сказать ей, что ее мама не исчезла, и что ее отец не просто тот, кто скрывал ее. Может, мне стоит сказать ей, что она наследница Коста, а ее дядя охотится за ее жизнью?

– Как ты узнала, что это я? – спрашиваю я.

Маленькая улыбка приподнимает ее губы, и я на секунду попадаю в ловушку, я пойман на крючок, леску и грузило. Я думаю только о том, чтобы притянуть ее к себе и поглотить эту улыбку, пировать на ней, поймать ее в клетку и оставить на хранение.