Шаровая молния - Ерофеев Виктор Владимирович - Страница 30

Однако в том же стихотворении в обращении к Пушкину звучат тревожные ноты:

Последняя строка не случайна. Это не вспышка самоуничижения. И не кокетство. Ахмадулина тщательно выстраивает дистанцию между собой и воспетыми ею поэтами. В стихотворении «Ночь перед выступлением» она говорит о себе:

Что же не дано Ахмадулиной, если она с такой обнаженностью определила свое «промежуточное» место в иерархии ценностей, равноудаленное как от великих, так и от черни?

В ее поэзии «нерасторжимы словесность и совесть», «душа не лукава», но ей не хватает тех выходов за «последнюю черту», от имманентной совести к музе, послушной «велению Божию», когда вдруг в единственно возможном образе озаряется трагический смысл существования и, по мановению пушкинского серафима, является чудо всепостижения:

Вот почему как далекие предвестники этого всепостижения мне нравились те моменты, когда Ахмадулина резко и неожиданно меняла свою привычную роль:

Правда, все это оказывалось не больше чем «шуточкой», но смена вех все же была закодирована в душевном мире поэта, умевшего быть разным и умевшего (лучший пример: прославленное критикой стихотворение «Это я…») ощутить себя разным.

Начало 80-х годов ознаменовалось для Ахмадулиной мрачными обстоятельствами (утрата близких друзей, болезненное переживание ушедшей молодости, разлад с миром и с собою), которые породили не только горькие мысли о жестокости века и быстротечности жизни, но и разрушили кое-какие стереотипы ее поэтики. На смену идиллическим представлениям приходят «чаадаевские» прозрения и отнюдь не риторические вопросы (в стихах о Нинке: «…Боже мой, кем и за что наведена проказа на этот лик, на этот край глухой?»). Простой люд оказывается не источником восторгов и умиления, невинной жертвой истории, а активным носителем зла, берущим камень в руку, чтобы убить собаку или пролить человеческую кровь.

Но, пожалуй, еще важнее то, что у Ахмадулиной начинает звучать тема смерти, которая раскрывается не в ракурсе наказания, а как таинство, ожидающее всех и каждого, роднящее людей. В немыслимых, пожалуй, раньше стихах о больнице поэт причащается к последнему предсмертному мгновению, когда умирающему «был объявлен пронзительный смысл недавних бессмыслиц», «в обмен на сознание — знание вступило в зрачки». В другом стихотворении поэт пишет о безвестном умершем больном:

Если в знаковой системе «шестидесятничества» вознесение глаз или пальца означало б намек на «зловещих лиц пригожие портреты», то у Ахмадулиной «под потолком» решительно проступают иные «черты». Но это еще не окончательное «примирение»; все застывает в неясном видении:

Выходя к читателю без затверженной роли и грима, обращаясь к проклятым вопросам бытия, поэт ставит перед собой высокую задачу.

Сможет ли Ахмадулина ее выполнить или же — «не могу, отпустите меня»? Боюсь, это будет для нее мучительно трудным испытанием.

1987 год

Русский антисемитизм с точки зрения вечности

«Гуманисты учили, что нет дурных народов. Моисеево же библейское учение, если вдуматься, говорило, что хороших народов нет вовсе».

Так утверждает Фридрих Горенштейн в романе «Псалом», подчеркивая, однако, что каждый народ имеет свой набор дурных качеств.

Написанный в 1975 году «Псалом» вызвал в постсоветской России шоковую реакцию критики, обвинившей писателя в русофобии и мизантропии. Даже благожелательные авторы предисловия и послесловия, окольцевавшие роман, первоначально печатавшийся в «Октябре», выразив восхищение уровнем литературного мастерства Горенштейна, поспешили усомниться в его радикальных философских выводах, или скорее их сгладили.

В какой-то степени их можно понять. Горенштейн столкнул лбами два народа, проживающих в России, русских и евреев, изобразив без всякого камуфляжа всю сумму взаимных претензий, расковыряв кровоточащие раны, и искры от этого столкновения достаточно небезопасны.

Горенштейн — не новичок в русской литературе. Он родился в 1932 году в Киеве, в семье профессора экономики. В 1935 году отца арестовали: позднее он погиб в ГУЛАГе. Опасаясь ареста, мать уехала с Фридрихом в провинцию; ее все равно посадили. Вернулась из тюрьмы с очень слабым здоровьем. Во время войны, отправленная на восток в эвакуацию, она умерла по дороге. О смерти матери, памяти которой посвящен «Псалом», Горенштейн написал пронзительный рассказ «Дом с башенкой», единственное его произведение, опубликованное в СССР. С известным режиссером Андреем Тарковским они пытались снять фильм по сюжету «Дома с башенкой». Проект запретили. Горенштейну посоветовали взять русский псевдоним. Объяснили: поможет при публикациях. Он не согласился. Писал «в стол», зарабатывал на жизнь сценариями. Не будучи диссидентом, Горенштейн, ученик Бунина, казалось бы, мог без труда вписаться в советскую литературу, стоило захотеть. Он не вписался, оставшись верным экзистенциальным темам, мученическим судьбам своих героев, напряженным религиозным раздумьям, своей непредсказуемой личности. Я помню его по Москве: он умел по-бунински зло, даже злобно, шутить, был одновременно суетен и сосредоточен, был безумно эгоцентричен, притом самозабвенно любил свою рыжую кошку Кристину.

Написал несколько больших романов: «Искупление» (1967), «Псалом», «Место» (1976), «Попутчики» (1983). Три пьесы: «Споры о Достоевском» (1973), «Бердичев» (1976), «Детоубийца» (1985). Все три пьесы поставлены в московских театрах. Намерен писать роман о Германии, куда эмигрировал в 1981 году. Горенштейн — «черная овца» того поколения российских писателей хрущевской «оттепели», которые мечтали о восстановлении социальной справедливости после сталинского террора. По своему умонастроению он скорее принадлежит к более свежему поколению писателей, разочарованных не столько в обществе, сколько в самом человеке.

Оригинальность автора «Псалома» в том, что свое разочарование он измеряет безнадежностью национальных проблем. Ему свойственны не столько даже острые вопросы, сколько жесткие ответы. В «Псаломе» главным героем выступает библейский пророк Антихрист, по Горенштейну, брат Христа. Он послан в Россию созерцать чудовищные события коллективизации, войны и послевоенных репрессий. Роман выстроен как притча о четырех казнях Господних: голоде, войне, прелюбодеянии и душевной болезни.

Жанр современного романа-притчи — проигрышный жанр. Сочетание символа и характера приводит к взаимному отторжению, если только это не стилистический прием социальной сатиры, как у Булгакова в «Мастере и Маргарите». Но Горенштейн далек от булгаковского смеха. Антихрист призван автором спасать праведников, оставляя Христу заботу о грешниках. Праведников, впрочем, в романе не наблюдается. Он изобилует мерзкими личностями еврейской и русской национальностей, которые демонстрируют такие человеческие свойства, как трусость, подлость, хамство, предательство. То одуревшая от голода мать отрекается от своих детей, которых затем насилуют хулиганы, то еврейский профессор литературы превращается в дрожащую скотину от страха перед антисемитской кампанией властей, которые все равно сажают его в тюрьму, то бывший герой-фронтовик терроризирует родной город своими пьяными скандалами. Я уже не говорю о всевозможных адюльтерах и вязкой провинциальной эротике. Жизнь выглядит беспросветным мучением, смысл которого тягостно обнаруживается (в очередной раз) в первородном грехе.