Шаровая молния - Ерофеев Виктор Владимирович - Страница 2

Наталья Алексеевна вдруг громко и по-детски рассмеялась.

— Верно, — согласился я.

— Окончатые целки лесбиянок.

— Как же вы их снимали?

— Желательно без вспышки. На улице. Особенно удачно во время заката. А иногда и не девочек. Вот эта, видите, с волосами. Ваша политическая деятельница, которую я снимала в Париже. Как ее зовут? Фамилия связана тоже с архитектурой. Не помню. Воронкообразная. Это мне помогает, когда старые девы. Не надо ждать, пока они вырастут. Но у меня, как я вам сказала, есть мечта.

Несколько одуревший от обилия широко распахнутых пизд, снятых с гениальным умением русской художницей, я молчал.

— У меня есть в коллекции одна, только одна решетчатая целка, с большим количеством мелких дырочек. Но зато нет другой: шаровой молнии. Так называется. Это целка гениев. Она светится в темноте, фосфорицирует, я не хочу больше хлеба, гарсон. Она горит. Я не лесбиянка, но такую целку вылизала бы с ног до головы. Всю бы вылизала. От восторга. И дефлорировала бы сама. Двумя пальцами — во влагалище, а одним — в задний проход. Шаровая молния.

— Я не хочу вас травмировать, Наталья Алексеевна. Но у меня такая целка, Наталья Алексеевна.

— Как, у вас?

— У меня шаровая молния.

— Но вы же мужского рода!

— Ну и что?

— Как, ну и что?

— А что?

— Я вам не верю.

— Ваше право.

— А вдруг вы не врете?

— Думайте, как хотите.

— Я плачу за ужин. Покажите.

— Я тоже могу заплатить. Я не бедный.

— Пойдемте в туалет. Вы мне покажете.

— Ничего я вам в туалете не покажу.

— А почему у вас мужской голос?

— Не только голос. У меня все мужское.

— А как же целка?

— А это секрет шаровой молнии.

От этих слов княгиня содрогнулась.

— При дефлорации, — прошептала она, — некоторые целки раздвигаются, как шторки. И не кровоточат.

— Что вы хотите сказать?

— Пойдемте ко мне в гостиницу, — страстным шепотом зашептала Наталья Алексеевна. — Пусть я не первой молодости, да, я старуха, но зато как я выгляжу! У меня высокая мягкая грудь, — княгиня улыбнулась плотоядной облизывающейся улыбкой женщин с большой грудью. — Мы в родстве с Романовыми. У меня красивое японское белье. Я попрыскаюсь духами. Я хочу вас фотографировать.

— В родстве с Романовыми?

— Я никогда не обманываю. Правда, у меня в прихожей сидят люди. Пришли с девочками. Но вы мне поможете. Мне нужны ваши пальцы.

— Наталья Алексеевна, я для вас все сделаю. Выпьем кофе? Вы платите родителям девочек?

— Я уже снимала вчера. В основном, трубчатые — тоже распространенные. Это у славянок, румынок, турчанок, а также мелких блядей. Я — патриотка, но что прикажете делать? Они, простите меня, невыразительные. Но я люблю пизды. Это даже глубже, чем фотография. Это с детства. Но пизда — это мелочь по сравнению с шаровой молнией. Какого цвета ваша шаровая молния?

— Отстаньте, Наталья Алексеевна. Вам все померещилось.

— Несмотря на ваш хуй, несмотря на все ваши яйца, у вас есть шаровая молния! Я знаю! Я — русский аристократ! Я угадала: она сине-зеленого цвета?

— Ну, допустим. Но она бывает и красная, и цвета грейпфрута, и не только круглая: грушевидная и даже медузообразная.

— Pas vrai![1] Это самое загадочное явление природы. Шаровая молния проходит сквозь стены и стекла, летит против ветра, рождается порой от удара молотка по шляпке гвоздя, мистически влияет на даты свадеб и разводов. Вы стремитесь удивить и шокировать весь наш мир.

— Ничего подобного, — отмахнулся я.

— Вы не даете себя изучить. Кто вы? Дитя квазичастицы? Вы подпитываетесь энергией радиоволны, как считал академик Капица?

— Однажды я летел в самолете американской компании «Дельта» через океан. В иллюминаторе зажглись первые звезды. Ярко-желтый грейпфрут вылетел из меня и завис над проходом. Раздались душераздирающие крики. Шар принялся атаковать стюардесс, разливавших напитки, и пассажиров. В замкнутом пространстве шаровая молния ведет себя, как живое существо, обладающее блатной психологией и способное к хулиганству. Люди заметались. Точно сварочный аппарат, шаровая молния прожигала их тела и рвала куски мышц до костей. Поднялась всеобщая паника. Одна стюардесса погибла. Другая облилась томатным соком. Когда самолет окончательно потерял управление, я незаметно загнал шар назад.

Судорога пробежала у Натальи Алексеевны по губам:

— Но вы долетели?

— Жаль, — сказал я со вздохом, — что запретили вашу выставку. Русский народ так и умрет, не узнав правды о многообразии девственных плев.

— Девственная плева! — вскричала Наталья Алексеевна. — У меня изнасиловали и убили единственную дочь Анну. В Швеции.

— Это случается, — сказал я.

— Огненный шарик… — вздрогнув, она коснулась моей руки. — Существо с непостижимым разумом и логикой из параллельного мира.

— Я иногда ликвидирую девушек, которые смотрятся в зеркальце и причесывают свои кудрявые волосы.

Наталья Алексеевна невольно поправила прическу.

— У моей дочери была уникальная решетчатая плева. Сижу за решеткой в темнице сырой… Я Анну снимала «Лейкой» с младенчества: день за днем. Целка великомученицы. Плева Богоматери. Если хотите, целка в решете, — засмеялась Наталья Алексеевна. — Какое чудесное слово — плева. Мне еще нравится: грудная жаба.

— Бог — не только эстет, — подумав, заметил я.

Наталья Алексеева сидела в кафе «Пушкин» с открытым, вдруг сильно постаревшим ртом. Тщательно покрашенные волосы у нее встали дыбом. Прямо в лоб ей ударил ярко желтый спелый грейпфрут. Княгиня мгновенно обуглилась.

2002 год

Ностальгия по-варшавски

Когда-то давным-давно Варшава была нашей, ну не такой, может, нашей, как Крым или Гагры, хотя и такой она тоже была, только уж это было совсем давно, при царях. Но все-таки на моей памяти она была пусть и нашей, однако не окончательно нашей, и в этом был какой-то особый смысл. Внешне ручная, покорная, она стремилась куда-то от нас сбежать или спрятаться, ее хватали за руку, она как-то странно вела себя, то вырывалась, то не вырывалась и при этом еще смеялась, как будто девушка. В общем, она была живая.

Теперь Варшава так далеко от нас убежала, что поляки больше не считают себя Восточной Европой, они — Средняя Европа, а Восточной стали украинцы и белорусы. Теперь, когда приезжаешь в Варшаву, не совсем понятно, за что ты, собственно, так когда-то ее любил. Город как город, ну зеленый, конечно, ну чистый, ну милый, но если раньше в нем кипели подпольные страсти, то теперь тишина, как в каком-то европейском захолустье, все сделалось неожиданно провинциальным. Париж не догнали, Берлин не переплюнули, но доросли до окраины Вены, где полагается пить пиво и жаловаться на безработицу.

А на таких тихих венских окраинах, где еще хорошо зевается во весь рот, хочется вступить в коммунистическую партию, от…издить негра или о чем-то вспомнить.

Представить себе, что именно в Варшаве, так героически вступившей в НАТО назло нам, соседу, который до сих пор считает себя надменным, состоится оживленная конференция разных писателей и журналистов из всех бывших наших стран, от Албании до Эстонии, включая Венгрию, Румынию и Чехию, включая тех же украинцев и белорусов, получивших статус европейцев, и все эти интеллектуалы будут говорить о своей ностальгии по коммунизму — невероятно, конечно, но так случилось.

Приехали люди в основном либеральные, мягкие, многие битые старым режимом, но недобитые, выжившие и решившие вспомнить хорошее. Вспоминали очереди, перебои с продуктами, тюрьму, цензуру как сон. Многие не понимали, почему он мог им присниться. Никто не хотел, чтобы он снова приснился, но пытались честно разобраться в своей ностальгии в присутствии польской и иностранной печати.

Правда, Эстонии все-таки нам не хватало. В первый вечер эстонца видели, он даже ушел на своих ногах, но больше не появлялся, может, на кого обиделся. Восточная и Средняя Европы обидчивы, как грузины в старые времена. Скажешь ему: «Какой у тебя дом красивый!» А в ответ крик: «Почему он должен быть у меня не красивый?!»