Шаровая молния - Ерофеев Виктор Владимирович - Страница 18

За вчерашнее спасибо — за сегодняшнее отвечай! Но за что отвечать Набокову, кроме, как за свой замечательный успех?

Однако чистку он, кажется, не пройдет.

И это — несмотря на пиетет и экстазы, несмотря на все организованные общества и музеи, издания и конференции. Набоков завис. Конечно, выживание Набокова во враждебной ему среде будет в какой-то мере обеспечено его фанами из академической среды, которые собрались возвести Набокову монумент. Переводчики допереведут, издатели издадут полностью и навсегда. Прогнозировать результат этой деятельности трудно, но ясно одно, что Набоков завис, как компьютер с недостаточной «памятью».

Встает вопрос: кто та комиссия, которая всех зарубила?

Ну, не всех. Вот положительный пример: Платонов. Он прошел. О том, что Платонов — покоритель Эвереста, а Набоков — канатоходец, говорил Бродский. И это еще мягкий вариант сопоставления.

Сирин — ууу! что за безвкусный псевдоним символистского последыша-недоучки!

Пройдет и такой, с точки зрения славы малоимущий писатель, как Добычин. На первый взгляд, даже неловко сравнить: великолепный велосипедно-теннисный Набоков и — какой-то там педерастик Добычин, с одним единственным маленьким, как детский краник, романом.

Это что за инстанция и какое право имеет?

Инстанция анонимна. Она, как судейская тройка. Приговор тройки — мнение воздуха. Не критики или какой-либо правящей литературной мафии. Воздух — это не метафора. Это воздух.

О Набокове никто не пишет плохо. Но в этом для Набокова нет ничего отрадного.

Есть простые, плоские объяснения. Можно сказать, что Набокова переели, что перестроечная набоковизация всей страны (в которой я принял посильное участие, написав предисловие к первому внутрироссийскому изданию «Лолиты» и подготовив к печати четырехтомник русскоязычной набоковской прозы с тиражом в 1.700.000 экземпляров) оказалась крутой и насильственной. Но это не так — и ничего не объясняет.

Впрочем, в России не любят успех ни в каком виде, даже у своих любимцев.

Травма — вот слово, благодаря которому Набоков, может быть, все еще находится на плаву.

Многие читатели Набокова на Западе до сих пор убеждены в том, что до успеха «Лолиты» ее автор был русской темной лошадкой, стоявшей в конюшне безвестности. На самом деле, репутация лучшего писателя нового, эмигрантского поколения несомненно избаловала Набокова. Однако избалованным он был чуть ли не с самого своего рождения. Его детство прошло в земном раю.

Неудивительно, что изгнание из земного рая, в результате большевистской революции, стало для Набокова мощной психической травмой. «How little we valued our paradise… — писал он позже, в письме к матери, — we should have loved it more pointedly, more consciously».[9]

Переживание этой травмы, на мой взгляд, составляет основу набоковских романов. Идеальное детство, почти так же, как у Пруста, становится темой не только сентиментальной памяти. По сути дела, память дает моральную оценку несовершенству «взрослого» мира, однако эта оценка искусно «растоплена» в эстетическом переживании.

Парадокс, конечно, состоит в том, что без утраты рая Набоков едва ли стал бы Набоковым (это был бы другой писатель), и в этом смысле большевики ему помогли, однако он свято ненавидел их до самой смерти, не признавая в них по понятным причинам добрых гениев своей писательской судьбы.

Травматичность набоковского письма — главный козырь его вероятной актуальности в современной русской литературе.

Травма есть оправдание творчества, превращающегося в процесс зализывания разрыва между писательским Я и миром. Это, по сути дела, последнее оправдание, поскольку остальные импульсы для письма, эстетические, моральные или метафизические, находятся под подозрением и отвергаются как неподлинные.

Травма дает возможность оправдать спонтанность письма и его несдержанность, произвольность.

На этом любовь к Набокову исчерпывается, и начинаются претензии.

Набоковский миф на уровне биографии не превратился в пушкинский миф и не стал любимым анекдотом. Набоков явно проиграл Есенину, Веничке Ерофееву.

На уровне эстетической стратегии Набоков хорошо сохранялся как противовес литературе Больших Идей как советских, так и диссидентских. Он стал одним из тех, кто способствовал формированию ментальности другой или альтернативной литературы.

Набоков привлек раннюю другую литературу своей наблюдательностью, рассматриванием детали, поскольку русская литература слишком унеслась в духовное. То, что на дне тарелки остается самая невкусная вишня, — запомнили все.

Но этого, видимо, оказалось недостаточным.

Даже лучший ученик, Саша Соколов, дальше, всех пошедший вслед набоковскому эстетизму, оказался не у дел. Саша Соколов решил поправить свои дела, шагнув в поп-культуру с романом «Палисандрия», но попытка была на редкость неуспешной. Вместо искусственно выращиваемого бестселлера возникло аморфное повествование, поскольку игра шла с образами, не ставшими героями поп-сознания.

Для судейской тройки важнее Набокова был и остался Борхес.

Набоков дольше всего продержится как автор «Лолиты». Набоков начался в России как автор «Лолиты», разросся до невероятных размеров, и, когда увянет, сохранится как автор «Лолиты».

«Лолита» интересна в качестве игры с поп-культурой. Эта удачная игра — тоже в плюс Набокову.

Стихи Набокова были выплюнуты первыми. Есть, впрочем, концептуалистские попытки рассмотреть стихи Набокова в «Даре» как персонажную лирику, по принципу «чем хуже, тем лучше».

«Дар» многие годы был любимым романом либеральной интеллигенции, но для тройки — это бесспорный чудо-монстр.

«Приглашение на казнь» — литература сопротивления, предпочитающая казнь компромиссу. Набоков преподал урок предельного сопротивления автономного Я всепобеждающему МЫ русской истории, и в этом аспекте он актуализируется всякий раз, когда МЫ в России поднимает голову. Это внелитературное влияние, но оно включено в долгосрочную систему существования и выживания русской культуры.

Социальный дискурс слишком далек от сегодняшних интересов русской литературы.

Набоков раздражает своим высокомерием. Набоков раздражает отсутствием самоиронии, неспособностью представить себя мошенником или идиотом. Набоковскую позицию во многом имитировал Бродский. Во всяком случае, здесь есть как эстетическое, так и чисто поведенческое совпадение. Статус писателя как избранника в русской культурной традиции сильно подмочен обэриутами. Я — писатель. А, по-моему, ты — говно. Этот хармсовский ответ посильнее всех сильных мнений Набокова.

Зачем Набоков расправлялся с Достоевским? Зачем? Зачем обижать старика?

Мне очень жалко набоковских родителей. Одного убили, другая жила в нищете. Жалко до слез. И набоковского брата жалко.

Набоковская аксиология была воспринята наиболее эстетически продвинутыми шестидесятниками. Как Аксенов, так и Битов, в каком-то смысле антагонисты по вкусу, были совершенно очарованы Набоковым в глухие 70-е годы. У Битова он, кажется, даже висел на стене. На эти годы и приходится пик подлинной популярности Набокова в живой русской культуре.

В 80-е годы литературная элита Набокова уже переела.

В том, что она его переела, на первый взгляд, Набоков не виноват. Но это только на первый взгляд. Набокова разгадали как направление. Разгадали, переварили и оставили в покое.

Возникло опасное для российской репутации Набокова обнажение стилистической виртуозности как предела. Все, что у меня есть — это стиль, — считал Набоков. Но в современном русском культурном контексте это невероятно мало, это почти ничего. Культура заходит с другой стороны. Она считает (как со стихами): чем хуже, тем лучше. Соцреалистическая дрянь интереснее Набокова для новой русской культуры, потому что это чистый гад, который указывает на себя и на всех как на вариант существования человека в мире.

Есть понятие литературного драйва. Он есть в англоязычной «Лолите». Иначе вообще о чем речь?