Актер из 69г (СИ) - Симович Сим - Страница 28

— Любите ли вы театр так, как я люблю его…

— Ой, мамочки, я туфлю натёрла, как я пойду…

— Кто последний в сто четвёртую? За кем занимали?

Юра стоял у самой стены здания, в тени небольшого козырька, стараясь сохранять то самое «публичное одиночество», которое они с Константином Борисовичем отрабатывали последние две недели. Он смотрел на это человеческое море глазами взрослого, циничного человека, который знает статистику. Из этой тысячи пройдут двадцать. Остальные уедут домой плакать в подушку, пойдут в инженеры, в учителя, на завод, или вернутся через год, чтобы снова штурмовать эту крепость.

Это было жестоко. Но это было честно. Естественный отбор в чистом виде. Выживает не самый умный и не самый красивый. Выживает тот, у кого шкура толще, а нервы — как стальные канаты.

Рядом со ним, прижавшись спиной к шершавой штукатурке, стояла Света.

Её трясло.

Не той мелкой, возбуждённой дрожью, которая была перед репетицией в пятом классе, а крупной, нутряной дрожью паники. Она была бледной, несмотря на жару. Зелёные глаза метались по лицам конкуренток, выхватывая детали, которые убивали её самооценку.

— Посмотри на неё… — прошептала она, вцепившись в локоть Юры так, что ногти впились в кожу через ткань рубашки. — Вон та, в голубом платье. Это же шёлк! И туфли… Юр, это чешские туфли. И держится как королева. А я?

Она опустила взгляд на свои сандалии, на простое ситцевое платье, которое ещё вчера казалось ей вполне приличным, а здесь, на фоне столичного бомонда, вдруг превратилось в сиротскую робу.

— Я чучело, Юра. Чучело огородное с окраины. Куда я лезу? Там же элита. Там же дочки профессоров. У них дикция — как ручеёк журчит. А я «гэкаю». Я не пойду.

Она дёрнулась, пытаясь отлепиться от стены и нырнуть в толпу, прочь от этой страшной двери.

— Пусти! Я домой поеду. Скажу маме, что заболела. Что очередь не дошла. Пусти!

Юра перехватил её руку. Жёстко, по-мужски, фиксируя запястье. Рывок — и он припечатал её обратно к стене.

— Стоять, — голос его был тихим, но он перекрыл гул толпы. — Куда собралась? В библиотеку? Формуляры заполнять?

— Да хоть в библиотеку! — в глазах у неё стояли слёзы. — Лучше шёпотом, чем так позориться! Ты посмотри на них! Они же богини!

Юра посмотрел. Он видел ту самую девушку в голубом шёлке. Красивая. Правильная. Холодная, как мороженая треска. Она стояла в кругу подруг и жеманно курила длинную сигарету, оттопырив мизинец.

— Богини? — переспросил он с усмешкой. — Света, разуй глаза. Это не богини. Это глина. Красивая, упакованная в импортные шмотки, но глина. Сырая и холодная.

Он наклонился к её уху, обдав горячим шёпотом:

— У них внутри пусто. У них папа-профессор и дача в Переделкино. Они сытые. А сытый артист — это мёртвый артист. Им нечего сказать, кроме чужого текста. А ты…

Он сжал её плечи, заставляя смотреть себе в глаза.

— А ты — голодная. Ты злая. У тебя внутри атомный реактор, забыла? Ты огонь, Громова. А они — фарфор. Огонь фарфор не боится. Огонь его либо закаляет, либо плавит в лужу. Иди и расплавь их. Сожги этот шёлк к чертям собачьим.

Света замерла. Она тяжело дышала, глядя на него, как на безумного пророка. Её зрачки расширились, впитывая его уверенность, его злость, его силу.

— Я боюсь, — выдохнула она, но уже без истерики. Просто констатируя факт.

— И правильно делаешь. Страх — это топливо. Залей его в бак и жми на газ. Если не боишься — значит, тебе всё равно. А тебе не всё равно. Ты жить хочешь или существовать?

— Жить…

— Тогда поправь волосы. Вытри сопли. И смотри на них не как на богинь, а как на декорации. Они — фон. Ты — главная героиня. Поняла?

Она шмыгнула носом, провела ладонью по волосам, убирая выбившуюся прядь. Взгляд её начал меняться. В зелёных глазах снова появился тот хищный огонёк, который Юра видел на репетиции.

— Фон… — повторила она. — Ладно. Фон так фон.

— Вот и умница. Держись за меня. Я твой якорь. Пока я рядом, тебя не снесёт.

Они двинулись сквозь толпу, прокладывая путь локтями. Юра шёл первым, работая ледоколом, Света — в его кильватере.

Ближе к крыльцу училища публика менялась. Если на периферии толпились в основном перепуганные провинциалы и мамы с корзинками пирожков, то здесь, в эпицентре, кучковалась «золотая молодёжь».

Здесь пахло не «Кармен», а дорогим табаком и французским парфюмом. Здесь не зубрили басни — здесь лениво обсуждали вчерашнюю вечеринку в Доме литераторов и новые пластинки «Битлз», привезённые чьим-то папой из Лондона.

В центре одной такой компании, вальяжно развалившись на скамейке, сидел парень.

Он был великолепен той небрежной, барской красотой, которая даётся только по праву рождения. Высокий, светловолосый, с тонкими, аристократическими чертами лица. На нём была белоснежная рубашка с расстёгнутым воротом, из-под которой виднелась золотая цепочка, и — о боги! — настоящие, тёмно-синие джинсы. «Ливайс» или «Рэнглер», Юра сходу не определил, но в 1969 году в Москве это было равносильно тому, чтобы приехать на прослушивание на личном «Мерседесе».

Он курил. Не «Приму», не «Яву». В руке дымилась красно-белая пачка «Мальборо». Он держал сигарету так, словно делал одолжение табачной фабрике, соглашаясь потреблять её продукцию.

Вокруг него свитой вились две девицы и парень попроще, ловя каждое его слово.

— … И батя говорит Любимову: «Юра, ну какой Гамлет? Высоцкий хрипит, он не принц, он грузчик». А Любимов упёрся… — вещал блондин ленивым баритоном.

Света, проходя мимо, невольно замедлила шаг. Джинсы. «Мальборо». Разговоры про Любимова на «ты». Это был тот мир, о котором она только читала в журналах. Она засмотрелась. Открыла рот, как девчонка из глухой деревни, увидевшая живого слона.

И блондин это заметил.

Он прервал рассказ, медленно повернул голову. Его голубые, водянистые глаза скользнули по Свете — сверху вниз, от растрёпанной причёски до стоптанных сандалий. Скользнули брезгливо, как по грязному пятну на скатерти.

— О, — произнёс он достаточно громко, чтобы слышала вся его свита. — Народные массы подтягиваются. Девушка, а вы адресом не ошиблись?

Света застыла. Краска залила её лицо мгновенно, до самых ушей.

— Что? — переспросила она растерянно.

— Я говорю, навигация сбилась, — блондин выпустил струю дыма прямо в её сторону. — ПТУ текстильщиков имени Клары Цеткин на соседней улице. Там как раз набор швей-мотористок. Фактура у вас… самая подходящая. Крепкая.

Свита захихикала. Девицы прыснули в кулачки, парень-подпевала загоготал.

Это был удар ниже пояса. Публичная порка. Света сжалась, словно её ударили хлыстом. Её руки задрожали, губы скривились, готовые вот-вот искривиться в плаче. Она была беззащитна перед этим лощёным хамством. Она не знала их языка, их кодов, их права на унижение.

Юра, который уже прошёл на пару шагов вперёд, остановился.

Внутри него не вспыхнула ярость. Нет. Вспыхнул холод. Тот самый абсолютный ноль, который бывает в открытом космосе.

Он медленно развернулся. Подошёл к скамейке. Спокойно, без суеты. Встал так, чтобы перекрыть солнце, падающее на блондина.

— Проблемы с географией? — спросил он. Голос его был ровным, тихим, но в нём звенела такая сталь, что смешки свиты мгновенно затихли.

Блондин поднял глаза. Прищурился, оценивая нового игрока. Потёртые брюки, простая рубашка, кеды. Ничего опасного. Очередной пролетарий.

— А тебе чего, защитник униженных и оскорблённых? — лениво протянул он. — Тоже в мотористы хочешь? Или в грузчики? Могу составить протекцию, у нас на даче забор покосился.

— Встань, — сказал Юра.

Это не было просьбой. Это была команда. Такая, какую дают собаке. Или солдату перед расстрелом.

Блондин удивился. На его лице отразилось искреннее непонимание: как этот смерд смеет так разговаривать с патрицием?

— Чего? — он усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. — Ты не перегрелся, парень? Вали отсюда, пока я…