(Не)Падай - Квант Дарья - Страница 27

Уже ближе к полуночи мой разум осознавал только две вещи: первое – после произошедшего мне хотелось вмазаться до звёздочек в глазах, и второе – я должна была уйти от Клода. К последней мысли я шла семимильными шажками, шла по дороге «проб и ошибок», шла настолько долго, что, дойдя, даже испытала некоторое облегчение. Один из самых переломных моментов в жизни человека случается тогда, когда он понимает – пора уходить. Пора уходить, даже несмотря на то, что человек тебе близок, несмотря на глупое сердце, которое выстукивает в груди упрямое «люблю», и, наконец, несмотря на то, что тебе больно оставлять его одного в столь подвешенном состоянии, когда он способен вытворить что-то страшное. Это как попытка утопающего спасти утопленника – толка от этого не будет никому, так пускай же хотя бы один из нас спасётся. Долго думать не пришлось. Я знала, что нужно делать.

На следующий день меня нельзя было найти у Клода. Меня нельзя было найти ни у матери, ни в моей квартире, ни в моей мастерской, ни даже на работе.

– Подпишите согласие на оказание вам специальной помощи в нашем реабилитационном центре.

Ведомая немного подрагивающей рукой, ручка оставила корявый след моего согласия на документе.

Я не брала с собой никаких вещей, кроме тех, что валялись на дне сумочки: телефон, зарядка, косметика и влажные салфетки, поэтому, когда мне выдали больничную форму и ознакомили меня с моим новым местом в одной из общих палат, мне оказалось совсем нечем развлечь себя. Но на самом деле этого и не требовалось, потому как я целиком и полностью пребывала в себе – замкнутая и потерянная. После случившегося на дороге меня словно ударило током: пришло осознание аморальности той жизни, которую я вела. Я уже не являлась собой. Я не стала говорить Клоду о том, куда я держала путь, когда закрывала дверь, я просто ушла из его дома, чтобы больше никогда не возвращаться, но мне пришлось известить свою мать. Я давно не слышала, как она кричит и плачет одновременно, однако мне была необходима эта «пощёчина», необходима была эта запальчивая ярость, с которой мама проклинала Клода и мою неразумную голову. Я слушала всё это и не могла сдержать слёз. Неужели я скатилась? Неужели довела себя до такого? Неужели это всё происходило со мной?

Если бы я не пошла на тот дурацкий фильм в семнадцать лет, если бы я не встретила Клода лично, если бы я не влюбилась в него как глупая малолетка, всего этого можно было бы избежать. Лёжа в отведенной мне койке и смотря на размывшийся в моих глазах потолок, я жалела обо всём этом. Я ненавидела Клода. Но ещё хуже то, что ненависть накатывала волнами, и где-то в промежутках я вспоминала, как хорошо мне с ним было до всей этой истории с наркотиками, как я была счастлива, просто общаясь с ним и обнимая его при встрече и на прощание, и именно эти воспоминания остужали меня, заставляли, пусть и на краткое мгновение, слабо улыбаться. Ненависть часто идёт рука об руку с любовью.

Клод каким-то образом прознал, где я, и заявился в реабилитационный центр. Медбрат сказал, что ко мне пришли, и отвёл меня в специально отведённую для посещений комнату. Увидев Клода, я застыла на месте. Я не хотела его видеть.

– Твоя мать позвонила мне и известила меня, где ты находишься.

Очевидно, он опустил ту часть их разговора, в котором она, без сомнений, сыпала на него нелицеприятными выражениями.

Я ничего не отвечала. Мне хотелось дозы. Вдобавок – я чувствовала себя опустошённой.

– Как ты? – спросил Клод. – Что я могу сделать для тебя?

Я вскинула на него затравленный, полный боли взгляд. То, что я собиралась сказать, могло принести ещё больше боли, но ситуация подразумевала выбирать меньшее из двух зол, и я выбрала.

– Больше никогда не приходи ко мне. Я не хочу тебя видеть.

Я не знала, какой будет его реакция, когда произносила эти слова. Клод, в свою очередь, отреагировал спокойно.

– Нора, ты… уверена?

Я больше не колебалась.

– Да.

На моём лице не дрогнул ни один мускул. На его – тоже.

Нам больше нечего было обсуждать. Когда он встал и молчаливо ушёл, я ощутила, как всё напряжение наконец отпускает меня и выходит тихо-тихо с обжигающими мои щёки слезами. Пускай косо, коряво, но начиналась новая веха моей жизни.

Проблема в том, что я не знала, как это – жить дальше.

Глава девятая

Длительное пребывание в реабилитации было самым ужасным и одновременно самым спокойным временем на моей памяти. Дело в самом слове – ре-а-би-ли-та-ци-я, которое априори подразумевает под собой переход от плохого к хорошему, и, надо отметить, я стала тем счастливчиком, у кого это хорошее действительно случилось. Но сперва всё было не так радужно.

Первое чувство, когда попадаешь в реабилитацию, это отрицание. Ты лежишь на своей маленькой узкой койке, окружённая такими же, как ты, людьми, с такими же, как у тебя, проблемами, и мысленно упрямо повторяешь себе: «это не про меня, это не моя жизнь». У новичков, как правило, глаза постоянно на мокром месте, а бывалые лишь пожимают плечами. Признаться, я тоже всплакнула. Мне хотелось закинуться дурью до почернения перед глазами и одновременно с этим ощущением я испытала на себе всю мощь осознания – я наркоман. Что делать с этим осознанием – непонятно, оно просто есть, и живи с ним, как хочешь.

Сам реабилитационный центр, комплексно оказывающий помощь и зависимым, и просто людям с расстройствами, на удивление оказался чуть ли не настоящим курортом. Потолки, полы и стены были выполнены в светлых, умиротворяющих тонах; мебель, хоть её было не так много, была мягкой, включая узкую кровать. Здесь кормили три раза в день, и особо нетерпеливым разрешалось покурить на заднем дворе при прогулке вокруг отделения. Я, конечно, курила – стрельнула у соседки по койке две сигареты. Мы с ней разговорились.

– Я попала сюда с наркотической зависимостью, – рассказывала девушка по имени Джули. – Сестра сюда чуть ли не за руку привела. Если честно, я ей благодарна за это. А ты здесь чего?

«Поранилась, собирая чужие осколки», – промелькнуло у меня в голове елейным голоском.

– У меня зависимость, – коротко ответила я, втягивая дым в лёгкие.

– А с психологом местным виделась? Без обид, подруга, у тебя на лице написано, что ты жить не хочешь.

Некогда подталкивая Клода к тому, чтобы он обратился за высококвалифицированной помощью, сама я к психологам относилась скептически – потому что я упрямо не хотела причислять себя к людям, нуждающимся в психологической поддержке специалиста, и потому, что если человек сам не может разобраться со своей головой, то с чужой тем более не сможет. Однако, будучи более-менее разумной даже в таком состоянии, я не исключала на сто процентов, что психолог мне не поможет. Как сказали девчонки из моей палаты – у каждого пациента должна быть встреча с подобного рода специалистом в рамках текущего лечения, и если возникла нужда в последующих встречах, то нужно просто договориться.

Тем временем меня навестила мама.

Впервые за долгое время увидев меня и увидев меня именно такой, она заплакала прямо на пороге рекреационного зала. Я ждала её за столом с шахматами, потому что все диванчики и другие столы были заняты пациентами и их близкими.

Мама, не отрывая от меня поражённого взгляда, медленно села напротив, кривя губы.

– Моя девочка, как же так?..

Было видно, что она старалась держать себя в руках, но не преуспевала.

Мне нечего было ей сказать. Я старалась избегать её взгляда – мне было стыдно, неловко и самое главное – я чувствовала вину.

– Нора, сколько времени ты принимала наркотики? – утерев подтёкшую тушь, спросила мама сломанным голосом.

Мой же голос стоически не дрогнул.

– Несколько недель.

Напряжение, висевшее над нами чёрным облаком, готово было рухнуть на нас неподъёмной массой. Оно грозилось накрыть нас с головой. Слезинка всё же скатилась по моему лицу.