Архитектор (не) моей мечты (СИ) - Глиб Тая - Страница 15

Бросила трубку. Опять у этой девочки всё через её сексапильную «З», не доведет она её до добра… Только до Бобра!

Кармазин-курва, прибью, если Соньку обидит!

Илья что-то застрял. Заглядываю в кабинет — он за работой. Ну уж нет, Ольхов. Пряники сами себя не съедят!

— Если хочешь, присоединяйся, — бросает он, не отрываясь от монитора. — Нужно немного доработать проект с учётом нюансов, о которых говорил сегодня Кармазин. Органично соединить ландшафт и архитектуру здания.

Эх, работушка, работа… Я делюсь с Ильёй своими мыслями о создании некой «зоны перехода» или сохранении объектов природы внутри дома: не устранять их, а органично вписывать в интерьер.

— Позже это можно использовать как маркетинговый ход. Например: «При строительстве ни одно дерево, растущее здесь, не пострадало».

— Наташ, маркетинг — это хорошо. Но ты архитектор и должна больше думать о конструкции, чем о её продвижении…

В целом вечер проходит неплохо, пускай и в работе, но это работа с Ильёй. Хотя мои кружевные труселя уже покрылись пылью, лёжа на полке…

Ближе к девяти, когда интеллектуальные силы истрачены на двести процентов, предлагаю что-то приготовить. Но Илья, оказывается, уже заказал доставку. Предлагает выпить вина, пока ждём.

— Мне нельзя пить. На меня слишком сильно влияет.

Но Илья уже идёт на кухню к винному шкафу и достаёт бутылку. Откупоривает. Ставит на стол бокалы…

— Как тогда: петь в караоке, а потом звонить своему преподавателю и дышать в трубку? На это я готов пойти.

— Ты знал, что это я⁈

— Наташ, твой телефон уже тогда был у меня сохранён. И да, я тебя узнал и по голосу, и по дыханию…

Он протягивает мне бокал и, разлив вино, чуть прикасается к моему бокалу своим…

— Боже! — закрываю лицо руками. Мне кажется, я вся превращаюсь в уголёк, всё горит…

Флешбэк (годом ранее)

Илья

Просыпаюсь. Телефон звонит. Четыре утра. Абонент — «Наташа Андриевская». Моя самая яркая, самая колючая и, несомненно, самая талантливая и самая-самая студентка. В голове пронеслось: «Ну всё, она точно вляпалась в историю. Пора спасать эту Бесценную».

Прижимаю трубку к уху.

— Слушаю. У вас ко мне срочный архитектурный вопрос?

В ответ — тишина. Но не мёртвая, а какая-то… живая. Ритмичная. И чей-то нестройный вопль про «императрицу» на заднем фоне. А потом — её дыхание. И это не просто дыхание. Это целый манифест! Прерывистое, горячее, с каким-то отчаянным придыханием. Она молчит, но я буквально кожей чувствую, как она там, на другом конце города, сжимает телефон и выдыхает воздух, пытается подобрать слова, которые расплылись в коктейлях и её мыслях обо мне… Вкусненько…

— Дыши глубже и ровнее, Наташ, — я сел в кровати, чувствуя, как сон улетает окончательно. — Судя по темпу, ты либо бежишь марафон под странный плейлист, либо пытаешься наладить со мной астральную связь.

— Вы… вы… — она наконец выдала звук, но так глубоко и прерывисто, что меня рубит моими же ночными иллюзиями, где я её не только слушаю, но и очень хорошо чувствую… — Вы — Ольха! Дерево такое! Холодное… и деревянное!

Задыхается своими же словами, и в конце фразы это больше похоже на стон… Значит, «дерево»? Ну-ну… От её всхлипов и стонов всё уже не деревянное, а стальное. Пробивает за мгновение.

— Бесценная, ступай спать. Холодная древесина будет ждать тебя завтра на лекции. Ей скоро уже «плыть» в сторону университета. Не наделай там дел, ладно?

— Угу… — выдыхает она.

— За тобой приехать? Отвезти домой?

И тут на неё наваливается осознание содеянного.

— Простите… — вибрирует её голос глухо.

Кладет трубку.

А я откидываюсь на подушки и ещё минут десять тупо пялюсь в потолок. Это её «дыхание маньяка» засело в мозгу прочнее, чем любой сложный проект. Пора вставать, хотя и так всё стоит. И теперь я чертовски хочу узнать, как она будет дышать, если я окажусь не за кафедрой, а на расстоянии близости…

Сейчас

Наташка медленно убирает ладони от лица, и в её глазах я вижу не только остатки былого стыда, но и вспыхнувший вызов.

— Целый год это «деревянное и холодное» помнило моё дыхание? И молчало?

Она не ждёт ответа. Сама сокращает эти жалкие миллиметры и впивается в мои губы. Это не просто поцелуй — это месть за год ожидания и за всё моё «наставничество». Её губы горячие, со вкусом вина и дерзости. Она целует жадно, глубоко, будто хочет выпить моё дыхание до дна.

Я рычу ей в губы, подхватываю за бёдра и одним рывком усаживаю на край стола. Мой «стальной стержень» окончательно подтверждает: архитектурный план на этот вечер пересмотрен в пользу тотального разрушения моего самообладания.

— Наташа… — хриплю я, отрываясь от её губ лишь на мгновение, чтобы переместиться к нежной коже шеи. — Ты хоть понимаешь, что сейчас ничто тебя не спасёт?

Она только сильнее вцепляется пальцами в мои волосы, выгибаясь навстречу. Её дыхание — то самое, манящее и рваное — теперь звучит прямо мне в ухо, и его смысл я сразу считываю.

— Меньше слов, Ольхов… — выдыхает она. — Показывай свои «пряники».

В дверь звонит доставка… Нехотя отрываемся друг от друга. Наташка стонет:

— Я сейчас от другого голода помру! Не хочу еды, хочу своего «деревянного мальчика»…

Иду открывать, смеясь. Кому-то и правда хватает пары глотков…

Наташка

Хнычу.

— Ты опять свинтил, Ольхов⁈ Где моя любимая деревяшка? Сейчас устроим урок труда. Тема — выжигание! Будем выжигать твои принципы относительно сексуальных фантазий о студентках!

Слышу в холле смех трёх голосов. Твою мать…

— Наташ, у нас гости!

В гостиную вваливаются моя систер Даша и её парень Дмитрий Матвеев — по совместительству и друг, и бывший одногруппник, и коллега Ильи.

У Дашки вообще стиль «держащей свечку».

То она приветствовала графином с водой ухажёра Машки, Сергея Кармацкого, то припёрлась и застала меня тут на столе — пьяненькую и зацелованную Ольховым.

Даша, как всегда, остра на язык, пока остальные не знают, как вырулить из столь пикантной ситуации.

— Илья Вадимович, у вас на столе макет не убран! Вы тут приберите за собой, а то он уже «потёк», ненароком сломается. Второго такого в семье Андриевских не сыщешь! Да и мы на месте «стыда», простите, «труда» поляну вам накроем. Ваш заказ из ресторана мы подхватили у курьера. — Дашка показывает два крафт пакета, которые держит Матвеев.

Ольхов и Матвеев ржут, демонстрируя фейспалм. Илья бережно меня снимает со стола и усаживает на стул.

— Нормально всё, выдыхай, — вкрадчиво говорит он мне, а я только нервно киваю.

Дашка не унимается:

— Мужчины пусть говорят о реальных вопросах вон там, — показывает она на диван. — А девочки тут поколдуют над ужином… и кое-кому — над лещами на десерт.

Просто заприте меня в клетку позора и выставите на площадь — не так будет стрёмно. Когда парни отходят, Дашка меня припечатывает:

— Ну ты, систер, даёшь!

— Ничё я не даю…

— Так, значит, ещё не дала?

Градусы растут… Ольхов, у тебя есть огнетушитель? Здесь твоя девочка подгорает, пора тушить!

— Ничё я никому не дала. А вы! Вы сударыня, успокойтесь. Вам ещё маме объяснять, кто такой Матвеев… И почему у тебя на безымянном кольцо⁈

— Ой, — Дашка тушуется и уже заговорщицки: — Но ты же мне поможешь? Встретимся с мамой и девочками в эту пятницу, а в субботу уже в поместье к дедуле и бабуле, а?

— В нашей семье лисичка — я, а хитришь почему-то ты… — говорю я немного заплетающимся языком.

И Дашка уже спрашивает у Ольхова:

— Илья, она сколько выпила?

Он показывает пальцами сантиметра два. Ну, реально, два-три глотка.

— Ох, да она «в соплю»… Уносите. Её сейчас кормить только с рук — вилкой орудовать не сможет. Ужин я вам накрыла, а мы, чёт, воздержимся от столь откровенного поедания деликатесов… Дим, поедем?