Не Платонические отношения (СИ) - Ланская Яна - Страница 28

Платон обнимает меня в ответ, а потом ловко подхватывает на руки и несёт по лестнице наверх. Я ему не жаловалась на дискомфорт, а он и так будто всё знает.

— Я же тяжеленькая, — смеюсь, пока он героически преодолевает узкую винтовую лестницу.

— Своя ноша не тянет, — улыбается Платон.

На свежем воздухе мне становится значительно лучше. Мне нужно было охладиться и вдохнуть полной грудью. Наслаждаюсь запахом хвои и сырого леса и не спешу залезать в джакузи.

— Ну как? — Оборачиваюсь на Платона, который уже кайфует в горячей бурлящей воде.

— Хорошо, но если ты ко мне присоединишься, будет в тысячу раз лучше.

— Прям в тысячу? — Смущённо улыбаюсь.

— Однозначно. Ты чего такая поникшая? Плохо себя чувствуешь? Что-то болит? Беспокоит? Не стесняйся, говори.

Он прав. Я не стесняюсь сбросить халат и залезть к нему в джакузи голой, но при этом стесняюсь и боюсь с ним поговорить.

— Через сколько ты улетаешь? — Устраиваюсь в его умиротворяющих и надёжных объятиях.

— Через три недели. Будешь скучать?

— Ага, — поднимаю на него голову и киваю. Он даже не представляет, как я буду в любом случае скучать. Но я ни о чём не жалею. Как бы он себя ни повёл, не жалею.

— А я не дам тебе скучать. Будешь засыпать и просыпаться со мной.

— Как? — Смотрю на него с надеждой и так хочу, чтобы это было правдой.

— Буду звонить тебе в каждую свободную минуту. Во сколько ты встаёшь? В восемь? У меня будет два часа ночи, мне как раз надо будет просыпаться к учёбе. А когда ты ложишься, у меня обеденный перерыв.

— Ты ещё и учиться будешь?

— Да, конечно. Обычно я работаю с восьми до пяти. Приезжаю в общежитие, сплю до двух ночи и с двух занимаюсь и работаю, пока в Москве утро и день.

— Ты будешь жить в общежитии?

— Ну, это скорее коливинг, но да.

— А ты не можешь снять квартиру?

— Могу. Но зачем? Так не принято у стажёров и на начальных этапах.

— И ты в таком графике сумасшедшем живёшь три месяца? Просыпаясь в два ночи?

— Да. А с тобой вообще в час ночи буду. Да ты и не заметишь, как три месяца пролетят. Возможно, удастся во время их рождества вырваться домой.

В голове не укладывается. Мне казалось, это возможность для привилегированных и блатных. Допускала мысль, что он всё-таки благодаря маме получил эту стажировку, а тут скорее для железных и самых выносливых возможность.

А он ещё и для меня выделяет время, жертвует своим сном и здоровьем.

— Мне совесть не позволит тебя будить в час ночи, — честно признаюсь.

— Мадемуазель, отключите свою совесть. Я готов ради Вас и не на такие жертвы, — Платон крепко меня обнимает в этот момент, и я понимаю, что три месяца разлуки — это мой шанс стать ему достойной парой, стать лучше. Ещё тщательнее заниматься, ещё усерднее учиться. Показать ему свою верность и готовность разделять трудности. Вот на расстоянии и расскажу. Откроюсь. Так будет легче обоим.

Глава 24

— Пупс! Просыпайся! Алина! — Сквозь сон слышу голос Платона и не понимаю, что он хочет. Состояние, будто меня раздавила бетонная плита.

Он продолжает меня тормошить, а я всё никак не могу окончательно очнуться и открыть глаза.

Зачем меня будить? Не понимаю…

— Привет! — Всё-таки делаю над собой усилие и даю себя вырвать из сна.

Платон какой-то расфокусированный. Цветы блёклые, словно контрастность снизили и больно смотреть на свет.

— Моя хорошая, ты заболела. Поэтому вчера так и себя чувствовала неважно.

— Я заболела?

— Да. Ты горячая, не просыпаешься, а уже почти три. А последний час маму постоянно зовёшь. Пупс, надо возвращаться. Я волнуюсь за тебя.

По исходящему изнутри жару понимаю, что я действительно заболела. А мне вчера казалось, что джакузи разморило. Даже не смогла Платону с ужином помочь и аппетита совсем не было.

— Хорошо.

— Как ты? — Платон гладит меня по волосам и взволнованно смотрит. — Болит что-то? Мышцы ломит? Поесть хочешь? Чай?

— Нет. Просто спать хочу. Ничего не хочу, спасибо.

— Тогда я соберу вещи и отнесу в машину, потом за тобой вернусь.

— Я сейчас тебе помогу, — встаю, несмотря на возражения Платона, и чувствую себя полнейшей развалюхой. Каждая косточка и сустав болит, но не дам же я ему свою косметичку и трусы складывать.

Кидаю всё в сумку как попало и иду одеваться. Каждое движение даётся с трудом, в голове жижа, а в глазах всё плывёт.

Сажусь на кровать, с грустью смотрю в окна, и накатывает жуткое чувство несправедливости. Целый день с Платоном потерян. А если я разболеюсь сильнее, то потеряю драгоценные дни, которых осталось совсем мало. Обидно до слёз.

— Пупс, готова? — Садится рядом со мной Платон, и я облокачиваюсь на него. Кладу голову на плечо и уже мечтаю приехать с ним сюда снова.

— Готова. Уезжать не хочется.

— Моя хорошая, ещё приедем. Обещаю!

Мне так тяжело даётся путь до машины, что даже стыдно перед Платоном. Только общаться начали, а уже приходится со мной нянчиться. Все выходные нам подпортила. А ещё переживаю, что это какой-нибудь побочный эффект от секса. Перегрелась…

Платон же сокрушается, что он мне голову заморозил в джакузи.

Он раскладывает мне кресло практически в лежачее положение, укрывает пледом и вручает чай с печеньками, который мне приготовили в дорогу сотрудники отеля.

Выпив вкуснейший напиток с облепихой и имбирём, подкладываю себе подушку и проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь, когда мы уже въезжаем на МКАД, и даже нахожу в себе силы ответить на сообщения. Алина уже почти в розыск подала из-за моего суточного молчания.

— Пупс, к тебе? Может, тебя к родителям отвезти? Тебе нужна забота.

Платон меня ставит в ступор своим вопросом. Конечно, Алину бы отвезли к родителям, и о ней заботились бы все, но я не Алина…

— Их нет, Платон, — отвечаю загробным голосом и опускаю глаза.

— Понял. Может, ко мне?

— Нет, не надо. Не хочу тебя заразить.

— Если заразила, то уже. Я тебя всю ночь обнимал.

Вздыхаю. Я хотела, чтобы обнимал каждую.

Поднимаемся вместе домой. Я сразу же измеряю температуру, и градусник показывает немыслимые тридцать девять и восемь градусов.

Платон тут же укладывает меня в постель и вызывает то ли скорую, то ли врача. У меня голова вообще не варит, и с болезнью без мамы я сталкиваюсь впервые.

Постоянно проваливаюсь в сон и даже не знаю, сколько проходит времени, когда приезжает врач.

Даю себя осмотреть, а сказать ничего толком не могу, даже языком шевелить трудно. Еще больше становится неудобно перед Платоном, когда он вместо меня рассказывает, как я заболела, описывая, как я после джакузи отрубилась.

— А это может быть из-за дефлорации? — На полном серьёзе и без капли стеснения спрашивает Платон у врача, и мне даже лучше становится от дикой неловкости.

— Не думаю, что лакунарная ангина и дефлорация связаны, молодой человек, — отвечает врач, не поведя бровью, мы переглядываемся с Платоном и начинаем смеяться.

— Простите, — прошу прощения у пожилого мужчины.

— Ничего. Смех полезен. Сейчас вашего молодого человека отправим в аптеку, вы будете выполнять все мои предписания, и в конце недели жду вас к себе. Номер оставлю, пишите, если что.

— А справку для университета дадите?

— Выпишем. Давайте мне паспорт и полис.

— Пупс, давай я принесу, — вызывается помочь Платон, пока я соображаю, что делать.

— Я не помню, где полис. Я могу вам попозже прислать? Мне же с завтрашнего дня нужна справка.

— Разумеется, — успокаивает меня врач, но в душе раздрай. Я снова вру Платону. Всё больше и больше.

Все назначения врача пропускаю мимо себя, никак не могу сконцентрироваться. Я болела ангиной почти каждую осень, но такой температуры и такого состояния у меня никогда не было.

Платон провожает врача, интересуется у меня о пожеланиях и уезжает в магазин и аптеку.