Игры Ариев. Книга вторая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 30

Ростовский застыл, не сводя глаз с запястья. Его губы беззвучно шевелились. Золотое свечение двух рун продолжало пульсировать, но третья не появлялась. На его лице проявилось недоумение. Брови сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он тряс рукой, словно пытаясь стряхнуть невидимую паутину.

— Ну же, — прошептал он. — Ну же!

Недоумение сменилось тревогой. Ростовский начал растирать запястье. Его движения становились все более резкими, почти паническими.

— Почему⁈ — кричал он. — Почему⁈ Скольких еще нужно убить⁈

Мы молча наблюдали за его срывом. Одни с сочувствием — они понимали его разочарование. Другие с облегчением — конкурентов не стало больше. Кто-то со страхом — если даже убийство такой Твари не дает руну, что же тогда нужно?

— Данила еще жив! — крикнул кто-то из кадетов. — Но ему нужна помощь целительницы! Срочно!

Данила Муромский лежал неподалеку, отброшенный ударом хвоста Твари. Даже в лунном свете я различал темное пятно, расползающееся по траве вокруг него. Его живот был распорот от паха до ребер — не просто разрезан, а именно распорот, словно кто-то всадил в него тупой крюк и дернул вверх.

Я подошел к умирающему десятнику. Вблизи зрелище было еще более жутким. Рана на животе была рваной, с неровными краями — когти твари не резали, а рвали. Внутренности вывалились наружу, и парень держал их в слабеющих руках. Его лицо было мертвенно-бледным, губы посинели, но глаза были ясными. В них плескался животный ужас смерти.

— Тихо, — сказал я, опускаясь рядом с ним на колени. — Все будет хорошо. Мы отнесем тебя к целительнице…

Я лгал. Мы оба знали, что это ложь. До лагеря минимум полчаса бегом, даже если использовать Рунную Силу. А у Данилы оставались минуты, может быть, даже секунды. Кровь вытекала из него с каждым ударом сердца, окрашивая лохмотья одежды в красный цвет.

Я почувствовал чье-то присутствие за спиной и обернулся. Ростовский стоял в паре шагов, глядя на умирающего. В его взгляде больше не было ярости — только холодный, ледяной расчет. Он смотрел на Данилу не как на товарища, а как на ресурс.

— Он все равно не выживет, — произнес Юрий ровным, бесстрастным голосом.

— Что ты несешь? — Свят подошел ближе, зажимая ладонью рану на плече. — Мы должны попытаться!

— Попытаться что? — Ростовский повернулся к нему. — Дотащить его до лагеря, чтобы он умер по дороге? Чтобы наставники увидели, что мы нарушили запрет на ночные вылазки? Ты хочешь, чтобы нас всех наказали из-за того, кто все равно обречен?

В его словах была жестокая, но неопровержимая логика. Мы действительно нарушили правила. Появление в лагере с умирающим кадетом вызовет вопросы, на которые у нас не будет ответов. В лучшем случае снимут баллы. В худшем — отправят на арену в качестве наказания.

— Ты бессердечная тварь, — выплюнула Оксана, вытирая кровь с лица. — Он же наш товарищ!

— Товарищ? — Ростовский усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало не по себе. — На Играх нет товарищей. Есть только временные союзники и будущие трупы. Данила сейчас переходит из первой категории во вторую раньше запланированного.

Юрий замолчал и оглядел нас, не обращая внимания на едва слышные стоны раненого.

— Это акт милосердия, — продолжил он после паузы. — Милосердие. Быстрая смерть вместо мучительной агонии. Мгновенное прекращение страданий.

— Ты предлагаешь добить его? — голос Вележской дрожал от едва сдерживаемого отвращения.

— Я предлагаю проявить милосердие, — поправил Ростовский. — И заодно…

Он не договорил, но все поняли, что он имел в виду. Смерть человека в добавление к убийству Твари пятого или шестого ранга — возможно, этого хватит для обретения третьей руны. Ростовский рассуждал логично и прагматично, но чудовищно.

— Нет, — твердо сказал я, поднимаясь с колен. — Мы не убиваем своих!

— Своих? — Ростовский повернулся ко мне, в его глазах плясали безумные огоньки. — Разве не ты призывал нас быть безжалостными? Разве не ты разделил команду на тех, кто выживет, и тех, кто станет жертвой? Ты же сам решил, что слабые умрут, а сильные возьмут свои Руны!

Каждое слово било как пощечина. Потому что он был прав. Я действительно убедил всех стать безжалостными. Разделил команду на будущих победителей и побежденных. Говорил, что не все доживут до конца Игр.

— Мы не будем добивать своих ради Рун, — начал я, но Ростовский меня перебил.

— Не будем⁈ — взорвался Ростовский. — Тебе легко рассуждать о морали и чести с тремя Рунами! А я? Я убил эту Тварь, рискуя жизнью! И что получил? Ничего!

Он снова посмотрел на Данилу, и в его взгляде больше не было сомнений — только решимость.

— Нет! — повторил я, делая шаг вперед.

Ростовский посмотрел мне в глаза. Секунду мы мерились взглядами, как два альфа-самца, выясняющих, кто главный в стае. Его рука легла на рукоять меча, моя — тоже. Воздух между нами словно загустел от напряжения.

— Как скажешь, командир, — произнес Юрий через несколько секунд, в его голосе прозвучала плохо скрытая насмешка. — Твоя воля — закон!

Он отступил на шаг, потом еще на два. Я наклонился над умирающим, пытаясь найти слова утешения. Данила молча смотрел на меня расширенными от боли глазами, и в них читалась мольба — неясная, бессловесная, но понятная. Он просил прекратить его мучения. Просил о том же, о чем говорил Ростовский.

Я не уловил момент, когда меч Ростовского вонзился в грудь парня, потому что смотрел в его полные боли глаза. Я услышал хруст и увидел, как дернулся Муромский. Клинок вошел точно в его сердце. Лицо Юрия было спокойным, почти умиротворенным — как у человека, наконец-то решившего мучительную задачу.

В глазах десятника мелькнуло удивление, а затем — благодарность за избавление от мук. По крайней мере, так мне показалось. А потом пришла пустота смерти, и глаза парня остекленели.

Золотое сияние охватило левую руку Ростовского. Кожа на его запястье словно раскалилась изнутри, и сквозь нее проступил новый символ. Линии прожигали себе путь, оставляя глубокие борозды, которые тут же заполнялись золотом. Упав на колени, Юрий поднял руку, любуясь Турисаз — руной бури и разрушения, такой же, как у меня. На его лице расцвела улыбка — не злая, не торжествующая, а почти детская в своей искренней радости. Он получил то, что хотел. Цена не имела значения.

— Спасибо за науку, Олег, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Ты был прав — на Играх выживают только безжалостные. Я просто последовал твоему завету!

Оцепенение прошло и ярость захлестнула меня, как волна во время шторма. В глазах потемнело, а руки задрожали. Алая пелена застлала взгляд, и я даже не осознал момента, когда сорвался с места.

Пространство схлопнулось, затем развернулось, и в следующее мгновение я уже стоял вплотную к Ростовскому. Острие моего клинка уткнулось в кадык, разрезав тонкую кожу. Тонкая струйка крови потекла по его шее, окрашивая ворот рубашки в темно-красный цвет. Если нажму сильнее, то сонная артерия будет перерезана и на этой проклятой поляне появится еще один труп.

— Ты переступил черту! — прорычал я.

Мой голос не походил на человеческий. В нем звучали обертона Рунной Силы, делая его похожим на рычание дикого зверя. Но Ростовский не выглядел испуганным. Он смотрел мне в глаза со странной полуулыбкой, словно укол моего меча был для него не страшнее укуса комара. Во взгляде парня не было страха — только любопытство и вызов.

— Разве? — спросил он. — Разве не ты учил нас быть безжалостными? Разве не ты сам готов пожертвовать половиной команды ради сильных? Я просто усвоил урок, командир. Может быть, усвоил слишком хорошо?

Свят сделал шаг вперед, но остановился, увидев мой взгляд. Его лицо было искажено ужасом и отвращением — он смотрел то на меня, то на Ростовского, словно не мог решить, кто из нас страшнее.

Вележская зажала рот ладонью, ее глаза были широко распахнуты. В них читался немой вопрос — неужели я тоже способен убить по велению сердца или разума? Неужели опущусь до уровня Ростовского?