Игры Ариев. Книга первая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 17

— Я рад вас видеть, дамы и господа, — произнес я поставленным голосом, но мои слова утонули в разноголосье неискренних приветствий. — Надеюсь оправдать доверие древнего Рода Псковских и вернуться с Игр победителем!

На самом деле я бы предпочел устроить кровавую баню и уничтожить всех ариев на глазах присутствующих и телезрителей княжества, но вместо этого я отыгрывал спектакль. Многочисленные аристократы делали то же самое, аплодируя мне с лживыми улыбками на лицах. Они напоминали оскалы хищников — настоящие чувства арии прятали глубоко внутри.

Толпа за нашими спинами не отставала от аристократов в проявлении эмоций, но простолюдины были искренни в своем энтузиазме — им было все равно, кто сложит голову на очередных Играх Ариев: княжич Изборский или княжич Псковский.

— Сын он блудный, но я искренне рад, что парень вернулся в родную семью, — продолжил князь, дождавшись, когда шум приветствий стих. — Олег будет представлять Псковское княжество на ежегодных Играх вместе с нашими лучшими парнями и девчонками! Давайте же пожелаем им всем удачи на Играх!

Толпа вновь взорвалась аплодисментами. Под прицелами нескольких телекамер князь повернулся ко мне, обнял за плечи и посмотрел в глаза с неподдельной теплотой. Даже я не смог увидеть на его лице признаков актерской игры. Он был настолько искусен в политике, что искренность и ложь в его исполнении были неразличимы.

Затем Псковский прижал меня к себе и зашептал на ухо, спрятав лицо от операторов.

— Используй этот шанс, — сказал он, почти не разжимая губ. — Я посылаю тебя на Игры не для того, чтобы убить. Это я мог бы сделать чужими руками сегодня ночью…

От князя пахло дорогим парфюмом и властью. Властью, которая может стереть с лица земли Род ариев одним росчерком пера.

— Я убью тебя, когда вернусь! — прошептал я в ответ, не стирая с лица располагающую улыбку. — Клянусь памятью своих родителей!

— Я уже пообещал тебе, что предоставлю такую возможность, — не моргнув глазом, ответил Псковский. — Я всегда держу свое слово!

Он отстранился и, пожав мне руку, вернулся на свое место.

На этом проводы не закончились. Представители Княжеского Рода по очереди подходили к каждому из нас, жали руки и желали удачи на играх. Искренности в их словах не было, но это постановочное действо хотя бы не вызывало отвращения. Так обычно проходят дипломатические приемы — все улыбаются и говорят друг другу приятные вещи, но никто никому не верит.

Большинство из них, подходя ближе, рассматривали меня с нескрываемым интересом. «Сколько времени ты протянешь на Играх, Изборский?» — читалось в их глазах. Никто не верил, что я вернусь. Они воспринимали меня как мертвеца, который почему-то еще ходит и говорит, но чья судьба уже предрешена. Вот только мертвец не собирался соответствовать их ожиданиям.

Любопытные князья и княжны теряли время попусту. На моем лице они видели безжизненную улыбающуюся маску, которая надежно скрывала эмоции. Маска. Эмоциональный щит. Броня. За все это надо платить — ты защищаешь себя от внешнего мира, но одновременно отдаляешься от него. Если прибегать к этому приему постоянно, то в какой-то момент броня срастется с кожей, станет частью тебя, и ты уже не вспомнишь, каково это — чувствовать по-настоящему, а не актерствовать.

Когда передо мной остановилась Ольга Псковская, на ее лице появилась легкая полуулыбка. В отличие от других, она не стала протягивать руку для формального рукопожатия. Вместо этого девушка смело шагнула вперед и обняла меня. Я нежно прижал княжну к груди, ощущая тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, и прошептал ей на ухо единственное слово: «Спасибо!». Это была благодарность не за исцеление и горячий секс, а за то, что она вернула к жизни того Олега Изборского, каким я был до уничтожения моего Рода. Сильного, расчетливого и уверенного в себе.

Странно, но именно в ее объятиях я понял, что не сломлен. Что трагедия не уничтожила меня полностью, не превратила в безвольное существо, живущее только местью. Да, боль утраты останется со мной навсегда, но я — больше, чем эта боль. И за это я был благодарен.

Она отстранилась, едва заметно кивнула и двинулась дальше, оставив после себя легкий аромат духов. Шедший следующим Всеволод испугался не на шутку. Его губы тряслись, а тело было напряжено, как пружина. Он хотел пройти мимо, но я взял его за локоть, мягко развернул к себе и посмотрел в синие глаза. В них стоял страх.

Я обнял Псковского-младшего нежно, по-братски, как всегда обнимал Свята и Игорешку. Крепко, но без излишней силы. Такое объятие несет в себе знак, а не только физический контакт.

— Тебя убью первым! — прошептал я ему на ухо, широко улыбнулся на камеру и похлопал парня по спине.

Всеволод вздрогнул, отпрянул от меня в испуге, но быстро взял себя в руки. Он понял, что нас окружает множество свидетелей, и он не может позволить себе демонстрировать слабость. Наследник Апостольского Рода должен держать лицо всегда и везде, даже когда внутри все сжимается от страха.

— Ты уже мертвец, братец! — зло ответил он. — Прощай!

Его синие глаза сузились, и в них мелькнула ненависть. Он повернулся и пошел дальше, слишком быстро для торжественной церемонии, чуть ли не бегом. Напуганный мальчишка, пытающийся играть роль взрослого.

А я остался стоять, пытаясь распознать странное чувство, которое испытал во время нашего короткого диалога. Ненависть? Да, конечно. Злость? Безусловно. Но было еще что-то… Возможно, удовлетворение от того, что мне удалось так легко вывести его из равновесия? Или осознание того, что мой враг так уязвим?

Нет, не то, и не другое. Что-то, напоминающее… жалость? Не может быть! Я не должен жалеть тех, кто причастен к убийству моей семьи. И все же… Слишком мелкой добычей был Всеволод. Слишком незначительной. Убивать его ради мести — все равно что давить муравья в отместку за то, что тебя укусил медведь.

Последующая часть церемонии прошла словно в тумане. Образы размывались, а звуки доносились словно сквозь толщу воды. Вслед за аристократами потянулись многочисленные рунные воины, и в их словах поддержки, к моему удивлению, было гораздо больше искренности.

Рунные — особая каста. Прошедшие через Игры, выжившие там, где большинство пало, они понимали, что нас ждет. Или полукровки, которые видели смерть товарищей в битвах с Тварями, и сами не раз оказывались на волосок от нее. В их глазах читалось странное сочетание жалости, надежды и уважения. Они прошли через ад и выжили — теперь пришла наша очередь показать, на что мы способны.

Я держал лицо, как опытный картежник, и отвечал на дежурные фразы такими же дежурными фразами, но внутри бушевала буря эмоций. Так тяжело, как в эти минуты, мне не было никогда. Мысли о погибших родных безостановочно терзали разум, словно стая голодных воронов, клюющих открытую рану.

Вдруг, неожиданно для самого себя, я осознал простую истину: мне нужно похоронить эту боль. Похоронить так глубоко, чтобы она не могла вырваться и поглотить меня. Я должен научиться использовать ее, как меч, вынимая из ножен только тогда, когда это действительно необходимо. В противном случае, меня ждет не просто поражение — меня ждет самая настоящая шизофрения и медленное сползание в пропасть безумия.

Наконец представление закончилось, и мы нестройной толпой пошли на туристическую стоянку, где нас ожидало несколько десятков автобусов. Путь предстоял неблизкий — в легендарную Старую Ладогу, откуда есть пошла земля русская.

Я смотрел на улыбающихся парней и девчонок, и сердце наполнялось горечью. Для большинства из них это дорога в один конец. Парни бодро переговаривались, заигрывали с девушками, громко шутили и хлопали друг друга по плечам. Девчонки хихикали, перешептывались и бросали кокетливые взгляды на парней. Все вместе создавало обманчивое впечатление, что мы едем не на кровавую бойню, а на товарищеский матч по лапте с командой соседнего княжества.

Лица родителей были суровы и печальны: почти все они сами прошли через Игры и прекрасно понимали, куда отправляются их дети. Все, что случится на Играх, остается на Играх — все арии свято блюдут этот закон и не рассказывают своим отпрыскам, что их ждет на Полигоне за Ладожским озером.