Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ) - Фурсова Диана - Страница 69

Таких обычно используют не потому, что они верны. Потому что они дешёвые.

— Тебе обещали деньги? — спросила Алина.

Он кивнул.

— Сколько?

— Серебряный… и ещё сказали, если всё выйдет, возьмут на кухонный двор… без кнута…

Вот.

Почти всё ясно.

Дом кормил не только ядом. Ещё и надеждой на лишний кусок.

— Ты видел, куда ушла женщина? — спросила она.

— Нет… только что у неё на руке было… — он наморщил лоб, стараясь вспомнить, — кольцо. С чёрным камнем. И запах… как от тех сладких капель… только сильнее.

Ледяница.

Опять.

— Уведите, — тихо сказала Алина. — И не калечьте. Пока.

Мальчишку вывели.

Дверь закрылась.

И именно тогда комната снова стала слишком тесной.

Потому что исчезли все лишние люди, оставив главное между ними двумя: недавний приказ, новый след и ту горячую, почти болезненную трещину, которая возникла после дымовой колбы.

Рейнар стоял в нескольких шагах.

Слишком близко для спокойствия.

Слишком далеко для того, что уже успело случиться в теле, а не в мыслях.

— Вы не поедете, — сказал он.

Без вступления.

Без надежды, что она не поймёт, о чём речь.

Алина коротко, почти беззвучно рассмеялась.

Не весело.

— Даже не спросите, собиралась ли я?

— Нет.

— Какая потрясающая вера в мою предсказуемость.

— Это не вера. Опыт.

Она медленно повернулась к окну. За стеклом серел двор, по которому уже тянулись солдаты. Крепость жила. Крепость двигалась. А ей только что ещё раз напомнили: за стены теперь нельзя.

Клетка.

Пусть даже каменная и полная полезной работы, всё равно клетка.

— Если повитуха действительно мертва, там след, — сказала Алина, глядя наружу. — Живой. Свежий. Его нельзя просто отдать вашим людям и надеяться, что они увидят то, что увижу я.

— Мои люди не слепые.

— Нет. Они мужчины, солдаты и стража. Они ищут убийцу, путь отхода и оружие. Я ищу ещё и ложь, бытовой рисунок, запахи, телесные следы, что человеку подали, как уложили, что спрятали под приличием.

— И именно поэтому вы не выйдете.

Алина резко обернулась.

— Опять?

— Да, опять.

— Вы невозможны.

— Зато живы.

Вот это и сорвало остатки её терпения.

Не громко.

Хуже.

По-настоящему.

— Не надо, — сказала она тихо. — Не надо каждый раз бросать мне это в лицо так, будто за сам факт моего дыхания теперь положено платить покорностью.

Рейнар замер.

На одно короткое мгновение в его лице мелькнуло что-то вроде сожаления.

Быстро. Почти незаметно.

Но она уже увидела.

— Я не это имел в виду, — сказал он.

— А звучит именно так.

— А вы слышите только клетку.

— Потому что она у меня уже была.

Сказано.

И слишком поздно, чтобы взять обратно.

Тишина упала между ними резко и тяжело.

Он смотрел на неё так, будто услышал больше, чем она собиралась сказать. Гораздо больше.

Проклятье.

Усталость делала язык опасным.

Алина уже хотела отвернуться, закрыться злостью, перевести всё в работу, как обычно, но Рейнар шагнул ближе.

Один шаг.

Всего один.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы воздух в комнате изменился.

— У кого? — тихо спросил он.

Она ничего не ответила.

Потому что тут не было правильного ответа. Ни короткого, ни безопасного. Не скажешь же: у прошлого, у чужой жизни, у мужчин, решавших за меня, у обстоятельств, из которых приходится вырывать себя ногтями.

Он подождал.

Не дождался.

— Хорошо, — сказал так же тихо. — Тогда я скажу иначе. Я не пытаюсь посадить вас под замок. Я пытаюсь не позволить им выманить вас туда, где я не успею.

У Алины всё внутри болезненно дёрнулось.

Не от смысла.

От тона.

Слишком честно. Слишком без привычной брони. Так нельзя разговаривать с женщиной, которую пытаешься удержать в рамках разума. Особенно если она и без того устала, зла и чересчур хорошо помнит, как именно он дёрнул её к себе за секунду до удара колбы.

— Вы не можете успеть всюду, — сказала она.

— Значит, я закрою те места, где вас можно достать.

— А я, значит, просто буду сидеть и ждать, пока ваши люди принесут мне половину следов уже затоптанными?

— Вы будете работать здесь.

— Это не ответ.

— Это приказ.

Вот.

Снова.

И именно от этого слова её окончательно обожгло изнутри.

Алина шагнула к нему сама.

Вплотную не дошла. Остановилась в опасной близости.

— Тогда слушайте мой приказ, милорд. Перестаньте говорить со мной так, будто я ваша подчинённая, собака на цепи или вещь, которую можно переставить в безопасный угол.

— Вы не вещь.

— Но решаете всё равно без меня!

— Потому что кто-то из нас двоих обязан думать не только о следе, но и о том, что вас могут больше не вернуть!

Последние слова прозвучали уже не тихо.

И именно поэтому ударили сильнее.

Не вернуть.

Не “ранить”.

Не “спрятать”.

Не вернуть.

Вот где у него настоящая глубина страха.

Алина замерла.

Рейнар тоже, кажется, понял, что сказал слишком много. Гораздо больше, чем собирался.

Но назад уже не было.

Он стоял перед ней — высокий, жёсткий, вымотанный, с больным плечом, с яростью под кожей и с той опасной откровенностью в глазах, которую она последние дни видела всё чаще и которая с каждым разом становилась только хуже.

Потому что к ней можно привыкнуть.

А привыкать нельзя.

Совсем нельзя.

— Вы не имеете права так бояться за меня, — выдохнула Алина прежде, чем успела подумать.

В его лице что-то резко изменилось.

Не мягкость.

Совсем нет.

Скорее последняя тонкая грань сдержанности.

— Уже боюсь, — тихо сказал он.

И вот после этого мир окончательно пошёл не туда.

Потому что одно дело — чувствовать это в его действиях, в хватке на руке, в запретах и охране.

И совсем другое — услышать.

Так.

Прямо.

Без прикрытия.

У Алины сбилось дыхание.

Усталость, злость, бессонная ночь, дым, лихорадка девочки, тайный склад, детские рубашки, люлька, угрозы, приказ мужа — всё это вдруг спрессовалось в одну точку, слишком живую, слишком горячую, слишком близкую к тому, что уже невозможно назвать ненавистью.

Она смотрела на него и понимала, что должна сейчас отступить.

Сказать что-нибудь резкое.

Уйти.

Заставить их обоих снова вспомнить, кто они друг другу по факту, а не по тому, как дрожит воздух между ними.

Но Рейнар тоже не отступил.

И в этом было всё.

Его взгляд опустился на её губы.

Всего на миг.

Но она почувствовала это так, будто он провёл пальцами по коже.

Проклятье.

— Не надо, — сказала Алина.

Очень тихо.

И не поняла сама, к чему именно это относится. К страху. К приказу. К тому, что между ними сейчас уже почти не было места ни для злости, ни для здравого смысла.

Рейнар наклонился чуть ближе.

— К чему? — спросил он низко.

Вот и всё.

Этого уже не должно было быть.

Не здесь. Не так. Не после всего.

Особенно не после всего.

Она должна была отвернуться.

Должна была.

Вместо этого зачем-то осталась стоять.

И это оказалось ответом страшнее любого слова.

Поцелуй не был мягким.

Не мог быть.

Он случился так, словно оба давно уже стояли на краю, а теперь просто сорвались. Не ласка. Не осторожная проба. Удар, в котором было всё сразу — страх, злость, облегчение, голод, слишком долго сдерживаемое напряжение, накопленное в перевязках, ссорах, приказах, спасениях, взглядах через стол и в дыму.

Алина почувствовала вкус горького воздуха, тепла, ярости и его дыхания. Его ладонь легла ей на затылок — крепко, но не больно, удерживая так, будто весь мир сейчас пытался вырвать её обратно, а он не собирался отдавать.

И она ответила.

Вот в этом и была настоящая катастрофа.