Сердце крысы - Миронова Лариса Владимировна - Страница 38

И вот сегодня я уже не оспариваю положение о том, что человек – парвеню в природе, преодолевающий оппозицию божественного к звериному. Но и сама природа – парвеню в порядке бытия и тоже стремится преодолеть разногласия между бытием и ничто…

И пусть я, человек – малая вселенная. И этой истины пока для меня достаточно.

Сейчас, когда я с ужасом и отвращением смотрю в будущее, уже ставшее в какой-то мере настоящим и так жестоко обманувшим меня, когда я испытываю почти каждодневно непреходящие страх, похоть, гипертрофированное честолюбие и жадность – именно те чувства, под властью которых сейчас пребывает большинство нашего общества, и когда я почти с благоговейной благодарностью и нежностью вспоминаю прошлое, ещё совсем недавно ненавидимое и презираемое мною, здесь, в зыбком настоящем, которое и вовсе не претендовало быть таковым и взялось неизвестно откуда, в качестве презента неизвестно за что, – я имею любовь.

Майя…

Милостивые да помилованы будут! Истина не допустит, чтобы все её свидетели вымерли и вдруг онемели. Душа, жизнь, кровь – в древних языках это одно слово.

Майя!

…Однажды мы с ней бродили по городу просто так. Была ночь, а мы были счастливы, и всё, что нам хотелось делать в эти минуты – это вот так вот бродить по опустевшим уже улицам безо всякого смысла и цели. Сколько времени прошло – не знаю. Час или вечность. Что-то около этого.

Пошел сильный дождь, а мы всё брели и брели по лужам на асфальте, мокрые до последней нитки и счастливые до глупости, будто сорок лет нам велено бродить вне дома, и раньше туда являться не моги!

Я уже окончательно потерял чувство времени и бредил райскими кущами, обретенными по случаю и арендованными до скончания веков, как её ладошка ледышкой коснулась моей щеки, и она вдруг сказала неожиданно глубоким грудным голосом:

– Останови, пожалуйста, такси.

– Уже? – так же неожиданно не своим голосом спросил я, будто это был не я, а Дон-Жуан, потертый временем и в побитой молью шляпе.

– Как прикажете. А вот и она, зеленая мокрая рыбина с плавниками в шашечку выныривает из слепой мокроты ночи!

Майя уехала, даже не обидевшись на мой конферанс, по-другому мы и не смогли бы проститься – слишком всё было странно и непривычно для наших давних отношений, когда мы без пикировки и слова в простоте не скажем.

Я посмотрел вслед этому «филе в шашечках», уплывающему под арку, шлюпая шинами, и увозя в своем сухом тёплом чреве мою прекрасную даму, снял побитую молью шляпу, зашвырнул её подальше и представил себе вконец издрогшую, но улыбающуюся счастливой до глупости улыбкой Майю, и снова отправился бродить тем же маршрутом – насколько я мог его воспроизвести…

Мои залепленные дождем глаза плохо видели, что происходит вокруг, а то бы я начал думать, что уже обрел способность прозревать будущее. Настоящее, а не надуманное…

Да. Теперь я знал точно – я люблю эту безумную. Разве нормальный человек свяжет свою судьбу с таким вот пасынком природы, изгоем рода человеческого?

Она это делала. Мало того – она это делала с энтузиазмом неофита!

Она, конечно же, была безумной.

Моя любовь похожа на бред. Я много читал о любви в прошлые времена. Русский интеллигент, я же себя искренне считал таковым, влюбившись, делает ставку на свою сознательность. И он несет своей избраннице, в первую очередь, духовный плод. Женщина для него – не более чем символ идеи, которой он живет и бредит. Просто, таким вот образом, он материализует присущее ему духовное. Всю его эротическую энергию отвлекает на себя овладевшая им всецело любимая идея. Он – существенно андрогин!

Его «русскость» и есть его «анима» и его …женственность. И устремлен он в своём самом сильном порыве не к женщине, а к достижению внутренней самодостаточности. Весь отпущенный ему эрос он инвестирует в космический жест, тщетно пытаясь овладеть всем миром.

Соборность – это русское имя западного эроса, воли к власти и прочего…

И если он поэт, то возжелает всенепременно, чтобы голос его стал всенепременно «эхом народа»…

Любовь и тайная свобода – тайная свобода любви – свобода тайной любви – любовь к свободной тайне…

О, великий и могучий! Дай мне сил и слов объяснить самому себе, чего же я хочу на самом деле!

От этой внезапной любви во мне, опять же – внезапно разгорелась ненависть к объекту, меня буквально обожавшему.

В этот день я был особенно не в духе. Дождавшись, когда наш лаб дружной толпой двинет не обед, я, нарочно задержав Майю, послал ей за препаратами, пошел вслед за ней и уже там, в этой маленькой мрачной комнатке задвинул такую чушь, что и воспроизвести невозможно. Поток сознания шизоида в стадии полного распада личности! Я упоенно разглагольствовал на тему секса и любви, о ханжестве и пионерских идеалах, да ещё в таких выражениях, что и сегодня спина мокнет, когда вспоминаю об этом.

Но в те минуты я держался крепко.

Наоравшись до хрипоты и шершавой сухости в горле, будто я два часа жевал наждачную бумагу, я вдруг явственно разглядел перед собой два ошалелых глаза и щеки цвета прошлогодней побелки. Она вся тряслась от внутренних слез, но на этот раз всё же не заревела.

Я испугался – а вдруг она сейчас умрет? Тут вот, на рабочем месте, среди протухших препаратов? И хоронить её придется мне? А потом она восстанет из гроба, как панночка, схватит меня за мой противный гоголевский нос и с диким хохотом утащит меня в преисподнюю?

Ведь не захотел же я с ней остаться в раю!? Мой шалаш рассчитан ровно на одного субъекта.

И я тут же стал паинькой, заткнув фонтан красноречия тупейшей фразочкой: «Пардоне ммммуа! Май литтл гирл…»

Я чмокнул её в макушку и, опрокидывая стойки с препаратами, вывалился вон.

Таков был финал. Не ходите, дети, в Африку гулять…

С этого дня моё положение стало по-настоящему идиотским. Я, как нашкодивший школьник, укравший для нужд подпольной компании таких же сопляков пачку сигарет из кармана папашиных брюк, бегал и прятался, или, если не успевал сбежать, опускал глаза и едва не лопался от натуги, нечеловеческим напряжением воли сдерживая свою симпатическую систему, которая могла дать сбой в самый неподходящий момент.