Поцелуй осени - Покровская Ольга Владимировна - Страница 60

В одну секунду оборвались жизни тысяч людей — мужчин, женщин, чьих-то отцов и матерей, сыновей и дочерей, мужей и жен, да просто счастливых влюбленных. Спешащих начать новую жизнь, верящих, как все верят, что они будут всегда. Вместо них осталась лишь видимая со стороны залива Гудзон зияющая дыра между небоскребами, на том месте, где разом приняли страшную, мученическую смерть пять тысяч безвинных людей и еще многие получили ужасные увечья, когда несколько обмотанных взрывчаткой шахидов направили захваченные самолеты в самое сердце Манхеттэна, башни-близнецы… И перед выжившими жителями огромного, прекрасного города стояла теперь непростая задача — научиться заново дышать после перенесенного апокалипсического ужаса. Кому, кому молиться, кого умолять, как избавиться от надвигающегося всепоглощающего страха, который неминуемо сделает жизнь каждого ньюйоркца невыносимой, изведет подозрениями, исполосует души, превратит из свободного человека, жителя огромной и сильной страны, в трясущееся перед шайкой жалких ублюдков, замученное угрозами животное?

Да, научиться дышать и жить заново. Это предстояло и Лике. Временами ей чудилось, будто она видит в пустой темной квартире зловещую усмешку никогда не баловавшей ее судьбы. «Расслабилась, да? Поверила в свое счастье? Перестала настороженно оглядываться по сторонам и прятаться по укрытиям? Так получай же! Вот тебе!» И тогда она валилась на пол, сжималась в бесформенный воющий комок, нашаривала за диваном бутылку виски и жадно припадала к горлышку, как к дарующему блаженное забвение волшебному источнику…

А потом пришло второе дыхание. И холодная ярость проснулась в истерзанной душе. И Лика поднялась с пола. Не сразу, сначала на четвереньки, затем, тяжело опираясь рукой о край кресла, встала на ноги. И показала скалящемуся из темноты злобному ужасу кукиш.

Этого тебе и надо, так? Хочешь запугать меня, сломить, превратить в корчащееся от страха и боли жалкое подобие человека? Так не бывать же этому, слышишь? Я выпрямлюсь и пойду дальше. И не стану ни о чем жалеть. Пускай мое отвоеванное счастье было таким коротким, пускай. Но все-таки оно было у меня! И больше я не стану бояться неминуемой расплаты. Ведь никакая последующая боль не отнимет у меня того, что было, не обесценит эти воспоминания. Господи, да почему же я не поняла этого раньше, много лет назад, когда встречала первый рассвет своей взрослой жизни, сидя на подоконнике? Ничто на свете не побеждается страхом, не искупается потерями. И чем сильнее ты боишься выступить вперед, откинуть забрало, лицом к лицу встретиться со своим страхом, тем большую власть он берет над тобой, отбирая снова и снова жалкие крохи того, что удалось тебе утаить. Нет, больше этому не бывать! Она не станет бояться. Страх умер в ту секунду, когда она судорожно нажимала на кнопки телефонного аппарата, уже догадываясь, да нет, уже зная, что Андрея нет больше в живых.

Через несколько дней, когда закончился официальный траур, и огромная, так и не ставшая ее второй родиной страна, скрипя и стеная, начала набирать обороты, чтобы возобновить свой бесконечный бег, Лика впервые вышла из дому. Одетая в вытертые черные джинсы, спрятав опухшие воспаленные глаза за темными стеклами очков, сжимая под мышкой картонную коробку большого формата. Она должна быть настоящей, до конца. Она ведь поклялась себе, что ничто в жизни больше не заставит ее отступить, позорно бежать, пригнувшись, прикрывая руками голову. И, когда через несколько часов она прошла сквозь автоматические ворота, пересекла заросший пальмами и акациями сад и увидела у бассейна мальчика, она поняла, что вот это и есть самое трудное, самое невозможное за эти последние несколько дней.

Здесь, конечно, обо всем уже знали. Белая вилла — легкое кружевное строение, утопающее в темно-зеленой листве — замерла в тягостном безмолвном оцепенении. Не задрожит резная тень на посыпанной песком дорожке, не прошелестит тяжелая ветка, увенчанная кистью розовых цветов. И лишь отрешенное, равнодушное ко всему на свете, вечное солнце жарит и жарит с безоблачного неба. Неба цвета глаз одного человека, которого нет больше на земле.

Со ступеней к ней тяжело кинулась пышнотелая Дэззи. Обхватила за плечи своими черными лоснящимися ручищами, припала к плечу, мокро моргая:

— Какое несчастье, мэм. Какое несчастье! Как пережить такое?

И Лика устало похлопала ее по пухлому плечу:

— Ничего, ничего, милая! Мы выберемся.

Артур сидел у кромки бассейна, сгорбившись, угрюмо глядя куда-то вниз, машинально болтая в воде загорелой ногой. Он быстро глянул на Лику исподлобья и тут же отвел глаза. Солнечный зайчик запутался в его выгоревших, почти совсем белых волосах, быстро прыгнул на переносицу, высветив бледные едва заметные веснушки. И у Лики отчего-то больно сжалось сердце. Она молча села рядом, положила на мраморный борт привезенную коробку, сбросив сандалии, тоже опустила ступни в прохладную воду.

— Что это? — Мальчишка покосился на коробку.

— Модель самолета, — объяснила Лика. — Ее… папа купил для тебя.

Артур вздрогнул и, испуганно покосившись на коробку, отодвинул ее ногой.

— Мне он не нужен, — буркнул он. — Я не смогу собрать его сам… один…

Его слова ударили прямо по оголенным нервам. Господи, бедный малыш, одинокий озлобившийся волчонок! Так рано оставшийся без мамы, а теперь потерявший еще и отца… Что только делается сейчас в этой светлой встрепанной голове, какие страшные кошмары видятся этим васильковым глазам?

И Лика, поддавшись порыву, положила руку мальчику на плечо, притянула его к себе.

— Не один! Мы соберем его вместе. Я и ты!

Показалось, или Артур слегка придвинулся к ней? Как будто напряжение, судорогой сковывающее всю его тоненькую фигурку, слегка спало. Он поболтал пяткой в воде и спросил, не поднимая глаз:

— Ты была там?

— Да… — просто кивнула Лика.

— Было очень страшно? — Он искоса поглядел на нее.

— Очень, — призналась она. — Ничего страшнее в своей жизни не видела.

Мальчик кивнул, словно такого ответа и ожидал. Лика чуть наклонилась к нему и горячо заговорила:

— Но ты не должен бояться, понимаешь? Они только того и хотят, чтобы мы боялись. Тогда они станут сильнее нас, они победят. А допускать этого нельзя. Если подумать, то кто они такие? Кучка жалких, озлобленных, мстительных людишек. И пока мы понимаем, что они жалкие, они нам не страшны. Мы сильные, и никому нас не победить.

— А папа? — Синие глаза быстро сверкнули на нее.

И Лика, сглотнув комок, продолжила:

— Папа прожил хорошую жизнь. Может быть, не очень длинную, но очень хорошую. Он был честным и мудрым, всегда старался помогать людям и ничего не боялся. И ему совершенно точно не понравилось бы, если бы мы с тобой расклеились. Он бы сказал, что это просто свинство с нашей стороны — предаваться отчаянию. Я думаю, — уверенно закончила она, — он хотел бы, чтобы мы жили дальше. И вспоминали о нем только с улыбкой.

Мальчик издал горлом какой-то странный сдавленный звук, сгорбился еще ниже и вдруг резко обернулся, кинулся к ней и охватил тонкими исцарапанными ручонками ее шею. В смятении Лика чувствовала, как сотрясается от рыданий все его худенькое легкое тело, как горячие слезы, капая ей на шею, стекают за ворот футболки.

«Вот оно, — пришло вдруг понимание. — Вот то, что даст ей силы жить дальше». Быть единственной опорой и поддержкой этого цепляющегося за нее беспомощного существа. Быть сильной и бесстрашной для кого-то. Знать, что ты не пустоцвет, не бессмысленная ошибка природы, ты нужна, чтобы не погибла хотя бы одна маленькая жизнь.

— Мама! Мамочка! — всхлипнул, прижимаясь к ней, маленький Артур.

Сердце принялось раздуваться внутри, все больше и больше, и, наконец, заполнило собой всю грудную клетку, сдавило дыхание, лишило дара речи.

— Ничего, ничего, — осипшим голосом выдохнула она, безостановочно гладя мягкие льняные кудри.

— Мамочка! — повторил мальчик, тычась мокрым лицом в ее плечо.

Эпилог

2006 год

В Центральном парке уже поселилась осень. Ветки столетних раскидистых деревьев уже теряли свои красно-бурые, оранжевые, золотистые листья. Пышное разноцветье красок рябило, преломляясь в брызгах бьющих фонтанов. По подернутой рябью зеркальной поверхности пруда деловито плыла стайка уток. Надрывалась в листве платана звонкая птица. Вдалеке процокали копытами серые лошади, запряженные в повозку старинного образца. Здесь как будто ничего не изменилось. Все так же разбегались из-под ног извилистые аллеи, скамейки, укрытые в тени, манили присесть, отдохнуть от безумной нью-йоркской гонки, послушать тишину.