Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 93

— Мать у мельника, последнюю муку выбивает, — отрывисто, по-деловому пояснил Иоганн, пока Николаус отряхивал штанину. Грязь была липкой и холодной. — Лена дома. Дай-ка, я вещи занесу.

Он уже повернулся к кибитке, где возница начал отстёгивать ремни сундука, как на пороге появилась девушка. Лена. В памяти Николауса всплыл образ круглолицей девочки с двумя густыми косами. Перед ним стояла почти женщина — стройная, даже худая, в простом, но чистом платье, поверх которого был накинут большой передник. Светлые, выгоревшие на солнце волосы были туго убраны под белый платок, из-под которого выбивались только строгие пряди на висках.

— Это он? — её голос, звонкий и высокий, сорвался на полуслове.

— Он, — коротко бросил Иоганн, перехватывая у возницы не самый лёгкий сундук и водружая его на плечо с такой отработанной лёгкостью, будто это была корзина со стружками. — Справимся. Гони лошадей, пока не завязли окончательно.

Николаус, всё ещё опираясь на трость, заковылял к крыльцу. Лена отступила вглубь сеней, пропуская его. В тесном, тёплом пространстве запахло ржаным хлебом и воском.

— Здравствуй, — сказал Николаус, останавливаясь перед дочерью. Он чувствовал себя нелепо и громоздко: весь в грязи, в промокшем насквозь дорожном плаще, с тростью, заполнявший собой всё узкое пространство.

— Здравствуйте, — прошептала девушка, и её взгляд — быстрый, испуганно-оценочный — скользнул по лицу, задержался на потёртом мундире, на нашивках, которые уже ничего не значили, и наконец упал на трость. Задержался там дольше всего. Потом она резко обернулась к внутренней двери. — Я… чайник поставлю. Иоганн, отнеси вещи наверх, в мамину комнату.

Она не сказала «папа». Николаус не обиделся. Понял: для неё он — чужой. Не потому что она не ждала. А потому что семь лет ждала — и привыкла ждать пустоту. А теперь пустота обрела лицо, руки, трость. К этому невозможно быть готовой.

Лена исчезла, словно растворилась в тёплом свете дома. Иоганн, уже сбросив сундук в сенях, кивнул в сторону приоткрытой двери.

Николаус остался один. Он повесил плащ на знакомый, когда-то им самим вбитый крюк, с трудом стащил промокшие, отяжелевшие сапоги и поставил трость в угол к метле и ухватам. Пол под ногами был холодным, но до блеска чистым. В носках он прошёл в главную комнату.

Тепло и тишина обняли его. Комната была натоплена, всё стояло на своих, привычных местах: массивный дубовый стол, буфет с оловянной посудой, его собственное кресло у самодельной печи. Но всё было иным. На стене, где раньше висела его любимая гравюра с видами укреплений Кёнигсберга, теперь красовалась большая плетёная из лозы тарелка, а рядом — лубочная картинка с покровителем ремесленников. В его кресле аккуратной горкой лежало починенное, сложенное для глажки бельё. Дом жил без него. Аккуратно, чисто, даже уютно, но по совершенно иным, незнакомым Николаусу законам.

Он сел на скамью у стола, положив перед собой на светлое дерево руки. Крупные, в шрамах от осколков и ожогов, с жёсткими мозолями на ладонях и пальцах — выглядели чужеродным, грубым инструментом на этой стерильной поверхности.

Из-за двери в кухню доносился сдержанный звон посуды и приглушённый шёпот. Он поймал обрывки:

— …какой он? Точнее?

— …хромает. Сильно. С палкой.

— Лицо?

— Постарел. Очень.

Николаус отвернулся, уставившись в тёмное окно, в котором, как в чёрном зеркале, отражалась комната и его собственная сгорбленная тень. Через некоторое время Лена внесла поднос: оловянный чайник, две такие же грубые чашки без блюдец, тарелку с толстым ломтём тёмного, влажного на вид хлеба и маленькой, аккуратной горкой соли в жестяном солонке. Больше ничего.

— Мама скоро, — сказала девушка, ставя поднос на стол и тут же отступая на шаг, будто между ними существовала невидимая запретная черта. — Она в очереди с шести утра.

Николаус кивнул.

— Спасибо.

Лена уже была в дверях, когда обернулась, её пальцы теребили край передника.

— Вам… может, башмаки? Ноги, наверное, заледенели в дороге.

Предложение было настолько практичным, лишённым всякой сентиментальности и прямо связанным с его очевидным дискомфортом, что Николаус чуть не фыркнул. Так говорили в лазарете: не «как вы себя чувствуете», а «нужно ли сменить повязку».

— Да, пожалуй, нужно, — согласился он.

Лена кивнула и исчезла, вернувшись через минуту с парой поношенных, но чистых башмаков. Поставила их рядом со скамьёй.

Николаус налил чаю — он был тёмным, горьковатым, из каких-то лесных трав. Отломил хлеба. Хлеб был тяжёлым, влажным, но свежим и невероятно сытным. И пока ел, в дом вернулась Анна.

Он услышал её шаги в сенях — быстрые, лёгкие, несмотря на явную тяжесть мешка, который она с глухим, мягким стуком поставила на пол у порога. Потом скрипнула дверь, и женщина замерла на пороге комнаты, снимая с головы промокший платок.

Они молча смотрели друг на друга. Анна отряхнула платок — её руки двигались привычно, машинально, потому что если бы она позволила им дрожать, то не сдержалась бы вовсе. Взгляд не отрывался от лица супруга, но в нём не было слёз. Был страх. Не за него — за себя. Она боялась, что если подойдёт ближе, то либо ударит его за все эти годы, либо упадёт на колени и уже не встанет. И то и другое было сейчас одинаково опасно.

Николаус видел, как глаза, тёмные и всё такие же пронзительные, бегают по его чертам, будто заново вычерчивая знакомый рельеф по карте, искажённой шрамами и усталостью. В них не было слёз. Был шок. Глубокий, бездонный, живой шок от того, что призрак из писем и тревожных снов наконец обрёл плоть, сидит за её столом, смотрит в ответ и пахнет дождём, дорожной грязью и… им. Тем же мужчиной, той же кожей.

— Николаус, — выдохнула женщина, и это было не просто имя, а констатация чуда. Звук сорвался почти шёпотом.

После Анна словно встряхнулась. Резким движением скинула мокрую кофту, но не повесила, а почти швырнула на сундук. Подошла к столу. Её руки потянулись было к плечам супруга — привычное движение жены, встречающей мужа с работы, — но замерли в дюйме от мундира. Анна сжала пальцы в кулаки и опустила их.

— Добрался, — сказала она уже другим, более плотным голосом, но в нём ещё дрожала струна. — Слава Богу. Дай-ка я… — Она потянулась к чайнику, проверить, тёплый ли, и её рука дрогнула, едва не задев чашку. Вся её энергия, обычно ровная и целеустремлённая, была сейчас неровной, скачущей.

Анна села напротив, упёрлась ладонями в стол, будто ища опоры. Её пальцы, красные, в трещинах и заусенцах, легли рядом с его рукой, не касаясь.

— Рассказывай, — попросила супруга, и её голос наконец нашёл привычную тональность. — Всё. Дорога. Здоровье. Бумаги есть?

Николаус кивнул, полез во внутренний карман мундира. Её взгляд следил за каждым движением, жадно, как будто боясь, что супруг исчезнет, если отвернуться.

Анна взяла лист, развернула. Но читала не сразу. Провела подушечкой большого пальца по сургучной печати, ощупывая рельеф. Потом подняла глаза на Николауса поверх бумаги.

— Живой. Целый. Пенсия, — проговорила она, и это звучало как связный, сводящий с ума отчёт о спасении. — Главное. Главное — это.

Она пробежала глазами строчки, кивнула, положила бумагу на стол между ними, аккуратно, как драгоценность.

— Регулярность — это теперь главное, — сказала женщина, и в голосе впервые прорвалась не констатация, а сдавленная, горькая действительность. — Последние три года регулярным было только требование подвод. Или постой. То одним, то другим… Удивительно, как коровы ещё молоко дают. Но дают. Иоганн с дедом мастерскую держат на плаву. Лена шьёт. Я тоже. С голоду не помрём. — Она махнула рукой, резко, отсекая тему. Её лицо на мгновение исказилось не болью, а знакомой ему, солдатской яростью беспомощности. И так же мгновенно сгладилось. — Но это позади. Теперь — пенсия. И ты. — Она посмотрела прямо на супруга, и её взгляд стал острым, почти жёстким, но в глубине плавало что-то беззащитное. — Ты… надолго? То есть… окончательно?