Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 78

— Гептинг, — голос капитана был сух и резок, как удар кнута. — Батарея готова?

— Батарея к бою готова, господин капитан. Порох проверен, фитили сухи. Видимость нулевая.

— Видимость — проблема пехоты. Наша задача — поддержать её, когда та наткнётся на врага. Цели не видите — бейте по вспышкам их орудий. По звуку. Бейте туда, откуда по нам. Понятно?

— Так точно. Бить на звук.

— Ждите сигнала. Держите людей в кулаке.

Капитан растворился в молочной мгле так же внезапно, как и появился. Николаус повернулся к своим людям. Двадцать три лица, бледные, с расширенными зрачками, смотрели на него. Страх витал в воздухе плотнее тумана. Это был не страх смерти — её абстрактная идея ещё не дошла до сознания этих парней. Это был страх неизвестности, слепоты, того, что из этой белой стены сейчас вырвется нечто невообразимое.

— Всем слушать! — голос Николауса, низкий и ровный, резал тишину без крика. — Сейчас начнётся. Вы не увидите врага. Услышите — грохот, крики. Ваша работа — та, которую мы учили. Первый номер — заряжай. Второй — протравливай запал. Третий — наводи по моей команде. Четвёртый — фитиль наготове. Я буду кричать угол и возвышение. Вы — выполнять. Не оглядываться. Не думать. Делать. На вас сейчас смотрит вся пехота. Ваш выстрел — их шанс выжить. Не подведите.

Он прошёл вдоль линии, поправляя боевой порядок, хлопая кого-то по плечу, смотря в глаза. Йохан, его опора, стоял у первого орудия, массивный и непоколебимый, как скала. Его присутствие одно успокаивало.

Потом началось.

Сначала это был не грохот, а глухой, раскатистый гул, пришедший словно из-под земли. Потом — отдельные выстрелы, резкие, сухие, как щелчки бича. И наконец — сплошная, нарастающая канонада, в которой уже нельзя было различить отдельные удары. Она катилась по туману тяжёлыми валами, сотрясая воздух, входя в грудную клетку назойливой, гнетущей вибрацией. Это открыла огонь прусская пехота, нащупывая противника. Им ответили почти сразу — с другого конца долины, слева и выше. Австрийская артиллерия. Яркие, расплывчатые вспышки, похожие на молнии в тумане, на секунду озаряли белесую пелену, и почти одновременно доносился сдавленный, тяжёлый удар — «бух!».

— Батарея! — закричал Николаус, перекрывая нарастающий шум. — По вспышкам слева! Угол двадцать! Заряжай картечью! Дистанция — восемьсот! Прицел минимальный!

Расчёты зашевелились. Страх на мгновение сменился механической, вымуштрованной деятельностью. Лязг банников, стук картечных банок, укладываемых в жерла. Резкие команды наводчиков. Николаус, прищурившись, пытался разглядеть хоть что-то. Туман слегка редел, поднимаясь клочьями, но вместо ясности открывал лишь новые слои хаоса. Внизу, в дымке, мелькали тёмные пятна — то ли кусты, то ли бегущие люди. Слышались теперь не только выстрелы, но и другой звук — тонкий, пронзительный и страшный. Визг. Человеческий визг, раздавленный грохотом, но оттого ещё более жуткий.

— Первое орудие — пли!

Выстрел его батареи, громовой, оглушительный, рванул воздух рядом, отбросив клочья тумана. Ствол откатился на лафете, окутанный едким белым дымом. Николаус не видел результата. Он видел только свою команду, уже заряжающую вторую банку картечи.

— Второе — пли!

Они работали не идеально — с осечками, с заминками, но работали. Однако ощущение слепой, бесполезной стрельбы нарастало. Они били в молоко. Им отвечали. И ответ был всё точнее.

Свист. Короткий, нарастающий, леденящий душу. Николаус инстинктивно пригнулся.

— Ложись!

Раздался чудовищный удар позади и правее. Земля вздрогнула, комья грязи и камней хлынули дождём на позицию. Это было ядро. Большое, вероятно, 24-фунтовое, с австрийской батареи на высотах. Оно пронеслось над их головами и разорвало землю в двадцати шагах, оставив воронку, из которой валил дым. По рядам пронёсся сдавленный стон. Но хуже было другое: теперь враг их засёк. Их позицию выдал огонь от выстрелов.

— Прекратить огонь! — скомандовал Николаус. — Сменить позицию! Откатить орудия на пятьдесят шагов вправо, к тем кустам! Быстро!

Суета, давка, проклятья. Люди, оглушённые грохотом и страхом, с трудом соображали. Йохан ревел, как бык, впрягаясь вместе с расчётом в лафет первого орудия. Колёса с чавканьем выволакивались из размокшего грунта. Николаус сам схватился за станину второго орудия, его плечи горели от напряжения. Туман, смешиваясь с пороховым дымом, превратился в едкую, серо-жёлтую пелену, резавшую глаза и горло. Дышать было почти нечем.

Они откатили орудия едва ли на тридцать шагов, как на прежнюю позицию обрушился шквал. Свист ядер стал почти непрерывным. Земля вздымалась фонтанами грязи, воздух рвался и стонал. Там, где они стояли минуту назад, теперь бушевал ад. Николаус, припав к земле, видел, как одно из ядер, рикошетируя, пронеслось над головами его людей и ударилось в склон, снесло верхушку молодой сосны. Дерево рухнуло с тихим, жалким хрустом, потерянным в общем грохоте.

Он поднялся, отряхивая грязь.

— Батарея! По вспышкам на гребне! Видите? Там, где чаще блестит! Заряжай ядром! Угол тридцать пять! Дистанция тысяча двести!

Теперь у него была приблизительная точка. Он отчаянно считал секунды между вспышкой и звуком выстрела, оценивая дистанцию. Его мозг, отключив все эмоции, работал как арифмометр.

— Первое — пли!

Выстрел. Дым. Долгая, мучительная пауза. И далеко на склоне, среди клубов тумана, вспыхнул новый, не артиллерийский огонь — яркий, жёлто-оранжевый. Взрыв. Попадание. Либо в зарядный ящик, либо прямо в орудийную позицию противника. С их стороны на мгновение стрельба стихла.

— Второе — пли! Третье — пли!

Они били теперь прицельно, методично, заставляя австрийскую батарею замолчать. Николаус ощутил холодную, безрадостную волну удовлетворения. Ремесло. Чистое ремесло.

Но битва катилась мимо них. Туман наконец начал рассеиваться, поднятый ветром и жаром тысяч выстрелов. И открывшаяся картина была не для слабонервных.

Поле перед ними, которое он представлял себе ровным, оказалось изрезанным оврагами и поросшим кустарником. И теперь оно было усеяно телами. Не беспорядочно — чёткими, тёмными линиями и кучами. Это были шеренги прусской пехоты, застигнутой на открытой местности картечью и мушкетным огнём с укреплённых австрийских позиций. Синие мундиры резко выделялись на фоне пожухлой травы. Некоторые тела ещё двигались. Откуда-то слева, из-за складки местности, выползала, отстреливаясь, отступающая прусская гренадерская рота. Их знамя, простреленное в нескольких местах, волочилось по земле.

Николаус увидел, как группа австрийских гусаров, вынырнув из дыма, ринулась в контратаку. Это был стремительный, яростный поток синих мундиров с ментиками, мелькание сабель. Они врезались в отступающих гренадеров. Началась рубка. Звуки были уже другие — не грохот, а тупые удары, хруст, дикие, нечеловеческие крики. Николаус отвернулся. Его дело было с дальними целями. Эта мясорубка была вне досягаемости.

— Батарея! Цель — кавалерия на левом фланге! Картечь! Угол ноль! Дистанция триста! Быстро!

Они развернули стволы. Залп картечи — четыре веера из сотен свинцовых шариков — ударил по флангу атакующих гусар. Эффект был мгновенным и ужасающим. Передние шеренги как будто споткнулись о невидимую стену. Лошади и люди рухнули, перемешавшись в кровавое месиво. Атака захлебнулась, гусары отхлынули назад, под прикрытие складок местности.

После этого наступило затишье. Не полная тишина — стоны, крики о помощи, отдалённые одиночные выстрелы, — но основной грохот прекратился. Битва выдохлась. Австрийцы удерживали высоты. Пруссаки закрепились на достигнутых, невыгодных рубежах. Никто не победил. Просто закончился порох, силы и воля к продолжению этой бойни в тумане.

Николаус приказал прекратить огонь. Он обошёл свою батарею. Люди сидели на земле, прислонившись к колёсам лафетов или ящикам. Они были чёрными от копоти, мокрыми от пота и тумана, у всех — пустые, остекленевшие глаза. Но они были живы. Все. Орудия целы. Невероятно, но факт.