Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 75

— Понял, — хрипло сказал Николаус. Это была самая искренняя и самая важная напутственная речь, которую он мог получить.

— С семьёй не беспокойся. Пока я жив — у них будет кров и кусок хлеба. Мастерская будет работать. Иоганн… он уже почти мужчина. Поможет. Анна — у неё стальной стержень внутри. Выстоят.

— Спасибо, Готфрид.

— Не за что. Свои же. — Старик отвернулся, снова взяв в руки стамеску, но Николаус видел, как дрогнула его могучая, жилистая рука. — Иди, делай дела. Времени мало.

Последние дни дома текли странно, словно в замедленном и ускоренном действии одновременно. С одной стороны, каждая минута была на вес золота, и Николаус старался запомнить всё: как свет из окна падает на пол утром, как пахнет хлеб из печи, как смеётся Лена, как Иоганн хмурит брови, сосредоточенно что-то мастеря. С другой стороны, время летело с пугающей быстротой, и список дел, которые нужно было успеть, казался бесконечным.

Он обошёл весь дом, проверяя, всё ли в порядке: крепка ли крыша, не течёт ли где, исправны ли замки, не нужно ли поправить забор. Он объяснил Анне все тонкости хозяйства, которые обычно брал на себя: где и когда платить налоги, как договориться с поставщиком угля, как чинить ту самую усовершенствованную печь, если что. Он отвёл Иоганна в сторону и сказал ему, глядя прямо в глаза:

— Ты теперь старший мужчина в доме. Не по годам, а по обязанности. Помогай матери. Следи за сестрой. Учись у деда всему, что сможешь. И… береги их.

Иоганн кивнул, сжав губы, и в его глазах Николаусу вдруг открылся не ребёнок, а юноша, на которого в одно мгновение свалилась неподъёмная тяжесть взросления.

— Я буду, папа. Обещаю.

Лене он подарил новую книжку — сборник сказок с красивыми картинками.

— Читай, — сказал отец. — И представляй, что я где-то далеко, но я тоже читаю эту же книжку и думаю о тебе.

Она обняла его, прижалась щекой к груди и прошептала:

— Возвращайся, папа. Обязательно.

И вот наступил вечер накануне ухода. Ужин прошёл в почти полной тишине. Даже попытки Анны поддерживать обычный разговор разбивались о каменную стену общего предчувствия. После ужина дети, вопреки обыкновению, не захотели расходиться. Они сидели в общей комнате, Лена — у ног отца, положив голову ему на колени, Иоганн — на своём стуле, напряжённый и собранный. Анна вязала, но петли у неё путались, и она раз за разом распускала ряд, чтобы начать заново.

Николаус сидел в своём кресле и смотрел на них. Он пытался запечатлеть эту картину в памяти навсегда: тёплый свет лампы, падающий на склонённую голову Лены, суровый профиль Иоганна, сосредоточенное лицо Анны, движение её спиц. Он думал о том, что оставляет им. Не богатство, не славу. Только этот дом. Мастерскую. И свою любовь, которую они должны будут растянуть на долгие, неизвестные годы.

Позже, когда дети наконец ушли спать, он и Анна остались одни. Они сидели рядом, не касаясь друг друга, и смотрели на огонь в печи.

— Всё предусмотрел? — тихо спросила она.

— Всё, что смог.

— Денег я спрятала там, где говорил. Хватит надолго.

— Спасибо.

Наступила долгая пауза.

— Ты вернёшься, — сказала она, но это было не утверждение, а молитва, произнесённая вслух.

— Вернусь, — пообещал Николаус, зная, что это обещание он, может быть, не в силах сдержать. Но должен был его дать. Для неё. Для себя.

Анна повернулась к мужу, и в её глазах наконец прорвалась вся боль, весь страх, которые она так мужественно сдерживала.

— Я не могу… я не могу представить этот дом без тебя. Эти стены будут молчать.

— Они не будут молчать. В них будет звучать голос Иоганна, смех Лены, твои шаги. Я буду слышать их. Откуда бы ни был.

Она заплакала наконец — беззвучно, содрогаясь всем телом. Николаус обнял супругу, прижал к себе, чувствуя, как её слёзы пропитывают ткань его рубахи. Они сидели так долго, пока она не затихла, не иссякла, опустошённая.

— Я буду писать, — сказал он. — Как только будет возможность.

— И я.

— Расти их. Учи. Пусть Иоганн продолжит дело. Лена… пусть будет счастлива.

— Я всё сделаю.

Они поднялись наверх, в свою комнату. Всю ночь не спали, просто лежали рядом, держась за руки, слушая, как бьётся в такт два сердца — одно тревожно и часто, другое — с тяжёлой, обречённой мерностью. Николаус смотрел в темноту и думал о том, что, возможно, это последняя такая ночь в его жизни. Последняя ночь в своей постели, рядом с любимой женщиной, под крышей своего дома.

Глава 60. Прощание

Предрассветный час был самым тихим и самым обманчивым. Город ещё спал, укутанный прохладной, серебристой дымкой, сквозь которую едва проступали тёмные силуэты крыш и шпилей. В этом призрачном полумраке даже бесконечный гул военных приготовлений на мгновение затихал, и мир казался прежним — мирным, цельным, не тронутым приближающейся грозой. Но это была лишь иллюзия, тонкая плёнка, готовая лопнуть с первым криком петуха.

В доме Гептингов никто не спал. Свет масляной лампы в общей комнате горел с тех пор, как стемнело, и горел до сих пор, бледнея в первых отблесках зари. Николаус стоял у окна в своей комнате, уже полностью одетый в поношенный, но тщательно вычищенный мундир фейерверкера артиллерии. Ткань, знакомая до боли, пахла теперь не порохом и потом, а камфарой и сухими травами, в которых Анна хранила его все эти годы. Он смотрел в сад, на смутно угадывающиеся в предрассветной мгле очертания яблони. Она была уже не тонким прутиком, а небольшим, крепким деревцем. Которое в этом году впервые дало несколько мелких, кисловатых плодов. Лена с гордостью собирала их в подол.

Николаус слышал тихие звуки за спиной. Анна двигалась по комнате, проверяя содержимое его походного ранца в последний раз. Каждый её шаг, каждый шорох ткани отдавался в его сознании с болезненной остротой. Он хотел запомнить всё. Каждую деталь. Этот запах дома — смесь воска, хлеба и её волос. Этот холодок от окна, соприкасающийся со щекой. Этот тихий скрип половицы под её ногой. Это был его мир. И он уходил из него.

— Всё готово, — сказала Анна наконец, и голос её прозвучал хрипло от слёз, которые она больше не пыталась сдерживать.

Он обернулся. Супруга стояла посреди комнаты, бледная, как полотно, в простом сером платье, с его ранцем в руках. На её лице не было ни паники, ни отчаяния — только глубокая, всепоглощающая скорбь, с которой она не в силах была совладать.

— Спасибо, — прошептал Николаус, принимая ранец. Тот был тяжёлым, набитым до предела, и в этой тяжести чувствовалась вся её забота, всё её отчаянное желание хоть как-то защитить мужа, хоть что-то дать с собой в эту бездну.

Они сошли вниз. В общей комнате уже сидели дети. Иоганн, одетый, несмотря на ранний час, в свою лучшую, тесноватую уже куртку, сидел на краешке стула, выпрямив спину. Его лицо было тревожным, мальчишеские губы плотно сжаты, но глаза, огромные и тёмные, выдавали смятение и страх. Он смотрел на отца не как на папу, а как на солдата, уходящего на войну, и в этом взгляде была пропасть между вчерашним днём и сегодняшним утром.

Лена сидела рядом, прижавшись к брату. На ней было ночное платьице, поверх которого накинута шерстяная материнская шаль. Она смотрела на отца широко открытыми глазами, в которых застыло немое, детское недоумение перед непостижимой жестокостью взрослого мира. В руках девочка сжимала тряпичную куклу, подаренную тёткой Мартой.

Николаус поставил ранец у двери и подошёл к столу. На нём стоял скромный завтрак — хлеб, сыр, кружки остывающего цикория. Но никто не притронулся к еде.

— Нужно поесть, — тихо сказала Анна, но это было механическое, лишённое смысла действие. Она сама не двигалась с места.

Николаус подошёл сначала к дочери. Опустился перед ней на колени, взял маленькие, холодные ручки в свои.

— Лена, моя девочка, — сказал он, заглядывая ей в лицо. — Ты помнишь, как мы с тобой сказки читали?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.