Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 71

Но на этот раз всё шло быстрее и легче. Едва пробило полдень, в мастерскую прибежала соседская девочка, посланная Женни:

— Господин Гептинг! Вас домой! Всё хорошо!

Николаус бросил всё и помчался, даже не попрощавшись с тестем, на ходу подхватив упирающегося Иоганна. Он влетел в дом, в комнату, и первое, что увидел, — это улыбку Анны. Усталую, бледную, но сияющую такой глубокой, бездонной радостью, что у него сжалось сердце. Женни, стоя у печи, завернула в мягкую пелёнку небольшой свёрток и протянула его ему.

— Поздравляю, отец. У вас дочь.

Дочь. Слово отозвалось внутри странным, новым чувством. Нежная тревога, иная, чем к сыну. Он принял свёрток. Личико было ещё более крошечным, чем у Иоганна, с острым подбородком и тонкими, будто нарисованными кисточкой, бровями. Она не кричала, лишь тихо постанывала, шевеля сморщенными губками. Николаус стоял, боясь пошевелиться, и чувствовал, как по щеке скатывается предательская слеза. Не от горя. От переполнения. Казалось, его счастье, и так уже немалое, вдруг перелилось через край, стало слишком огромным, чтобы помещаться в груди.

— Лена, — тихо сказала Анна с кровати. — Давай назовём её Лена.

— Лена, — повторил Николаус, касаясь пальцем крошечной ладошки. Пальчики рефлекторно сжались вокруг его пальца с удивительной силой. — Да. Прекрасное имя.

И тут он вспомнил про Иоганна. Мальчик стоял в дверях, прижавшись к косяку, и смотрел на отца с новым свёртком огромными, полными смятения глазами. В них читался немой вопрос: «А что теперь будет со мной?»

Николаус медленно, чтобы не испугать, опустился на корточки, продолжая держать дочь.

— Иоганн, иди сюда. Посмотри, кто к нам пришёл. Это твоя сестра. Лена.

Мальчик нехотя сделал шаг, потом ещё один. Он подошёл и уставился на красное, сморщенное личико с явным недоверием.

— Она… маленькая.

— Да, сейчас она маленькая. Но будет расти. И ты будешь ей помогать. Покажешь ей сад, игрушки, научишь её говорить. Ты же старший брат.

Иоганн нахмурился, обдумывая. Старший брат. Это звучало важно. Ответственно. Он потянулся и осторожно, одним пальчиком, дотронулся до пелёнки.

— Мягонькая, — констатировал он.

— Конечно, — улыбнулся Николаус. — Её нужно беречь. Как твоих деревянных лошадок. Ты сможешь?

Иоганн кивнул, и в его глазах появился огонёк новой, пока ещё смутной миссии.

Первые недели пролетели в сладкой, изматывающей суете. Анна была полностью поглощена материнством. Но это было иное поглощение — не нервное, а глубокое, спокойное, почти монашеское. Она знала, что делать с коликами, с бессонными ночами, с тысячей мелких потребностей новорождённого. Лена оказалась более тихим и спокойным ребёнком, чем Иоганн в его время, но требовала не меньше внимания.

Николаус взял на себя всё остальное. Он вставал раньше всех, готовил завтрак, провожал Иоганна к бабушке Женни или, если позволяло время, брал с собой в мастерскую. Работал он теперь с удвоенной, даже утроенной энергией. Постоянно были новые частные заказы — слава мастерской Вейса и Гептинга росла. Каждая удачно выполненная работа, каждый заработанный талер были теперь не просто доходом, а кирпичиком в фундаменте будущего его детей. Усталость была глубокой, костной, но она была приятной — усталостью сеятеля, который знает, что трудится на доброй почве.

Но как бы ни был загружен день, вечер принадлежал семье. Возвращаясь домой, он первым делом мыл руки, снимал пропахший древесной стружкой и пылью кафтан, и шёл к колыбели Лены. Стоял над ней, слушая её лёгкое сопение, и чувствовал, как усталость тает, уступая место тихому, глубокому умиротворению. Потом наступал черёд Иоганна. Они читали простые книжки с картинками, строили башни из кубиков, или Николаус, сидя в кресле, сажал сына к себе на колени и рассказывал ему истории — не о войне, никогда о войне, а о том, как устроена мельница, или почему осенью листья желтеют, или как птицы находят дорогу на юг.

Однажды вечером, когда Лена уже спала, а Иоганн, после долгой борьбы со сном, наконец угомонился в своей кроватке, Николаус и Анна остались вдвоём у затухающей печи. Было тихо. Только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды их совместной жизни.

— Тяжело? — тихо спросил Николаус, беря руку супруги. Та была тонкой, но сильной.

— Нет, — ответила она, глядя на тлеющие угли. — По-другому. Два — это не просто один плюс один. Это совсем другой мир. Но он… полный. Целый. — Она повернулась к супругу. — А тебе?

— Мне хорошо, — сказал он просто. И это была чистая правда.

Николаус поднялся, подошёл сначала к кроватке Иоганна, поправил одеяло. Мальчик во сне вздохнул и улыбнулся чему-то своему. Потом подошёл к колыбели Лены. В слабом свете ночника он разглядывал её личико, уже начавшее терять новорождённую красноту, обретать собственные черты.

Он вернулся к креслу, к Анне, которая уже дремала. Обнял её, прижался щекой к её волосам, пахнущим ромашкой и молоком. За окном в весеннем небе сияла крупная, одинокая звезда. Вселенная свелась к тёплым стенам этого дома, к дыханию троих спящих людей, к тихому тиканью часов. Она была невелика, но бесконечно ценна и прочна.

Николаус закрыл глаза, и последней мыслью перед сном было ощущение — густое, сладкое, как тёплый мёд, чувство принадлежности. Он принадлежал этому дому. Этой женщине. Этим детям. Этой жизни. И это было всё, что ему было нужно.

Глава 57. Ученик отца

Семилетие Иоганна отметили скромно, но с чувством. Не было шумных гостей — только свои: дед Готфрид с бабушкой Женни, тётя Марта с мужем, приехавшие из деревни, и, конечно, маленькая Лена, которой в тот день разрешили съесть два куска яблочного штруделя вместо одного.

Весть о празднике докатилась и до Померании. Неделей раньше пришло письмо от крёстного, Йохана. Он извинялся, что не сможет приехать — в деревне самый разгар дел, — но приложил к письму маленький, плотный свёрток. В нём, уложенная в душистую ржаную солому, лежала кожаная сумка для инструментов — не игрушечная, а самая что ни на есть настоящая, прочная, с отделениями для мелочи и крепким шнуром-затяжкой. На кожаном клапане было грубовато, но старательно выжжено: «Иоганну. От крёстного. Держи в порядке своё железо. Й.». Этот подарок, пахнущий кожей, деревней и доброй солидностью, произвёл на мальчика впечатление. Сумка тут же была повешена на гвоздик у его кровати — в ожидании того дня, когда в ней появится что-то стоящее.

Подарки были простыми и мудрыми: от Готфрида — набор маленьких, но настоящих столярных инструментов: молоточек, стамеска, напильник, аккуратно уложенные в деревянный ящик с откидной крышкой; от бабушки — тёплая куртка на предстоящую осень; От тёти Марты — длинный, тёплый шарф и рукавицы-варежки из мягкой шерсти, чтобы он не мёрз, засиживаясь вечерами в мастерской отца. «Руки мастера беречь надо смолоду,» — сказала она, повязывая шарф на шею племянника. Парой тёплых носков она одарила и Николауса. Для неё, деревенской женщины, это был язык заботы: все мужчины в её мире должны быть сыты, обуты и согреты. Николаус с Анной подарили сыну книгу — не Библию, а сборник басен с крупными, выразительными гравюрами, по которой можно было учиться читать.

Но главным подарком для мальчика, как выяснилось в последующие недели, стало нечто иное — право. Право иногда, по вечерам, когда основная работа в мастерской была закончена, заходить туда не как гость, а как ученик. Вернее, как наблюдатель, которому разрешено прикоснуться к таинству.

Мастерская к тому времени разрослась и окрепла. Успех и репутация мастеров высокого качества принесли свои плоды. Николаус с Готфридом выкупили соседний сарай, пробили в стене арку, и теперь это было просторное, светлое помещение с тремя верстаками и постоянным штатом из четырёх подмастерьев и двух учеников. Воздух здесь всегда был наполнен музыкой труда: ритмичным скрипом лучковой пилы, глухими ударами молотка о железо и киянки по дереву, и вечным, успокаивающим шуршанием рубанка, снимающего прозрачную, завивающуюся стружку.