Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 67

Потом пришёл заказ от аптекаря — на точные, сложные шкафчики с множеством маленьких ящичков для трав и снадобий. Николаус не просто сделал их. Он продумал, как ящики будут выдвигаться под нагрузкой, укрепил направляющие, сделал фасады чуть скошенными, чтобы за них было удобно браться влажными от микстур пальцами. Аптекарь, человек дотошный, был потрясён. Он стал их самым активным рекомендателем среди коллег.

Репутация мастерской росла не громко, а прочно, как растёт хорошее дерево. Их не знали как самых быстрых или самых дешёвых. Их стали знать как мастеров, которые «делают на совесть». Их изделия не поражали вычурным декором, но они служили десятилетиями, оставаясь такими же прочными и добротными.

В конце особенно удачного месяца, когда было сдано несколько крупных заказов и в кассе лежала сумма, которой хватило бы на новые, качественные инструменты и запас отборной древесины, Готфрид подошёл к бочке с ячменным квасом. Он налил две полные кружки и протянул одну Николаусу.

— Выпьем, сын, — сказал он просто. Без пафоса, но с тёплой, редкой улыбкой. — За наше общее дело. Ты принёс сюда не только умелые руки. Ты принёс… порядок в мыслях. И он окупается.

Они чокнулись. Квас был кислым и холодным, но в тот момент он казался лучшим нектаром. Николаус чувствовал глубокую, спокойную усталость во всём теле и странное, светлое удовлетворение в душе. Он оглядел мастерскую: верстаки, сверкающие острия инструментов, сосредоточенные лица подмастерьев, которые уже без подсказки проверяли качество своей работы. Он не изобрёл ничего нового. Не изменил мир. Просто делал своё дело — тихо, тщательно, с уважением к материалу и к тому, кто будет этим пользоваться. И мир вокруг этого дела постепенно, незаметно для истории, менялся к лучшему. Крепче становились дома, удобнее — быт, надёжнее — простые, повседневные вещи.

Вечером, придя домой, он застал обычную картину. Анна качала маленького Иоганна. В доме пахло тушёной капустой и свежим хлебом — тем самым, с хрустящей корочкой, который она научилась печь в их усовершенствованной печи. Он снял запачканный древесной пылью и воском рабочий кафтан, умылся, и только тогда подошёл к жене и сыну.

— Ну как? — тихо спросила Анна, угадав по его виду, что день был хорошим, по-настоящему хорошим.

— Идём в гору, — так же тихо ответил он, касаясь рукой тёплой головки сына. — Медленно, но верно. Нас ценят.

Она кивнула, и в её глазах он прочёл не только радость, но и то самое глубокое понимание, ради которого стоило жить. Они строили свой дом. Не просто стены с крышей, а нечто гораздо большее: прочное, устойчивое будущее, основанное на честном труде и тихом мастерстве.

Николаус сел в своё кресло у печи. На него нахлынуло чувство не гордости, а глубокой, безмятежной уверенности: что качество — это форма уважения, что порядок рождает изобилие, что добротно сделанная вещь переживает своего создателя, становясь молчаливым свидетельством его жизни. Он не оставил след в мировой истории. Но он оставлял след в дереве, в домах, в быту людей. И этого было достаточно.

За окном медленно спускались синие весенние сумерки. В колыбели посапывал Иоганн. Анна, достав вязание, устроилась рядом. Николаус закрыл глаза, прислушиваясь к тихим, мирным звукам своего дома.

Глава 54. Семейный вечер

Вечера в доме Гептингов к маю обрели свой особенный, неторопливый ритм, подобный плавному течению полноводной реки после весеннего разлива. Всё суетное, шумное, связанное с делами мастерской, оставалось за порогом, уступая место тишине, нарушаемой лишь мирными, домашними звуками.

В тот день Николаус вернулся чуть раньше обычного. Солнце ещё висело довольно высоко, золотя верхушки груш в саду и заливая тёплым светом чистые, недавно протёртые окна их дома. Он отворил дверь, и первое, что встретило его, был запах — сложный, многослойный, сладковато-пряный. Это Анна пекла в печи что-то с корицей и яблоками, наверное, штрудель по рецепту её сестры Марты. Этот запах, густой и обволакивающий, был самой лучшей приветственной речью.

Войдя в сени, он услышал другой звук — негромкое, довольное гуканье. В общей комнате, на расстеленном на полу толстом домотканом ковре, сидел Иоганн. Мальчику шёл десятый месяц, и последние недели он посвятил освоению великой науки — вертикального положения. Сейчас он, опираясь на низкую скамейку, привезённую когда-то из родительского дома Анны, пытался подняться на ножки. Его круглое, розовое от усилия личико было искажено гримасой невероятной концентрации. Маленькие пухлые пальцы впились в дерево, всё тело напряглось, и вот он, покачиваясь, как тростинка на ветру, оторвал одну руку, потом вторую и на мгновение замер, торжествующий и испуганный одновременно, широко раскинув ручки для равновесия.

— Браво! — не удержался Николаус, сбрасывая с плеч кафтан.

Младенец, услышав голос, радостно агукнул, потерял равновесие и мягко шлёпнулся на мягкий ковер. Но это не было поражением — он тут же, быстро перебирая руками и коленками, пополз навстречу отцу с такой скоростью, что Николаус едва успел опуститься на колени, чтобы поймать эту живую, тёплую комету.

— Ну-ка, кто тут у нас будущий полководец? — засмеялся отец, поднимая сына в воздух. Тот заливисто захлопал в ладоши и выкрикнул что-то нечленораздельное, но полное самого искреннего восторга.

Из-за занавески, отделяющей кухонную часть, выглянула Анна. На щеке у неё была мука, а в руках она держала скалку.

— А, ты уже здесь. Как раз вовремя. малыш сегодня совсем расходился, еле успеваю за ним уследить.

— Я вижу, — Николаус устроил сына на своём плече, откуда открывался стратегический обзор всей комнаты. — Настоящий первооткрыватель. Вот-вот пешком до Берлина дойдёт.

— Только попробуй, — пригрозила Анна пальцем сыну, но глаза её смеялись. — Иди мой руки. Скоро ужин.

Николаус отнёс Иоганна обратно на ковёр, к его любимой деревянной лошадке, вырезанной Готфридом, и отправился умываться к медному рукомойнику. Вода была прохладной, освежающей. Он смыл с лица пыль и усталость рабочего дня, и вместе с ними, казалось, уплыли все заботы о заказах, подмастерьях, поставках. Оставалось только это — запах штруделя, лепет сына, лёгкий стук скалки о стол из кухни.

Николаус вернулся в комнату, где уже сгущались сиреневые сумерки. Анна зажгла первую свечу — толстую, сальную, в простом глиняном подсвечнике. Мягкий, дрожащий свет очертил круг у большого стола, отбросил гигантские, пляшущие тени на стены, выхватил из полумрака знакомые и дорогие сердцу вещи: полированный дубовый борт стола, медный таз для умывания, полку с аккуратно расставленной посудой, спинку его кресла у печи.

Он опустился на ковёр рядом с Иоганном. Мальчик увлечённо стучал деревянным молоточком (ещё один подарок деда) по такой же деревянной колодке, издавая довольные гортанные звуки. Николаус взял его маленькую, тёплую ступню в ладонь, погладил. Кожа была невероятно нежной, почти бархатистой.

— Иоганн, — сказал он тихо, четко выговаривая. — Ио-ганн.

Младенец отвлёкся от молоточка, уставился на отца своими огромными, тёмно-синими, как спелая слива, глазами. Он что-то пробормотал в ответ.

— Па-па, — медленно, по слогам, произнёс Николаус, указывая на себя.

Иоганн смотрел серьёзно, губы его сложились в трубочку, будто он пытался повторить форму незнакомого звука. Он тяжко вздохнул и выпалил:

— Ба-ба!

Николаус рассмеялся.

— Почти. Совсем почти. Па-па.

— Ба-ба-ба-ба! — уже радостно затараторил Иоганн, явно довольный собственной способностью производить шум.

— Ничего, — сказала Анна, появляясь из кухни с дымящейся глиняной миской в руках, — главное, что пытается. На прошлой неделе он умудрился сказать «ам-ам», когда я ему яблочко давала. Прогресс налицо.

Она поставила миску на стол. Это был густой суп из копчёной грудинки, ячменя и весенней зелени — щавеля и крапивы. Рядом появилась деревянная тарелка с ломтями тёмного, ещё тёплого хлеба и ещё миска с творогом, смешанным с зеленью. И, конечно, центр стола — большой, румяный, дымящийся яблочный штрудель, от которого исходил тот самый волшебный запах.