Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 42

Через два часа они вышли на развилку. Правая дорога, широкая и наезженная, уходила вниз, к ленте реки, где виднелся низкий, бревенчатый мост. Левая — узкая, заросшая по краям молодым орешником, уползала в чащу леса. Николаус поднял руку, остановив расчёт.

— Фриц, Йохан — со мной. Курт, остальные — оставаться здесь, не распрягать.

Он пешком прошёл по лесной дороге метров двести. Грунт был мягким, но не размокшим. Колейность — умеренной. Проблемой могли стать корни и низко нависающие ветви. Он оценил ширину — «Валькирия» пройдёт, но вплотную. Одно неверное движение — и можно зацепиться лафетом за дерево.

— Что думаешь? — спросил Йохан, пнув сапогом ком земли.

— Дорога проходима, — заключил Николаус. — Но медленно. И риск зацепиться. На мосту — увереннее, но там нас могут видеть. И мост может быть слаб.

— Решай, профессор, — сказал Фриц, пожимая плечами. — Ты теперь начальник.

Николаус посмотрел на небо, оценивая время. Потом на карту, выданную капитаном накануне. Лесная дорога экономила три, может, четыре мили. Но риск…

Он сделал выбор.

— Идём через лес. Но осторожно. Йохан, ты идёшь впереди, отводишь ветки. Фриц, следи за правым колесом, там канава. Я буду руководить движением.

Вернувшись к орудию, он кратко отдал распоряжения. Команды были чёткими, без лишних слов. Когда «Валькирия» со скрипом въехала под сень леса, напряжение в расчёте возросло. Каждое дерево казалось угрозой. Но Николаус, идя впереди рядом с Йоханом, спокойно направлял: «Левее… Стоп, обходим корень… Медленно, медленно…»

Именно в этот момент он начал обучать новичков. Двух парней, Лейтнера и Шмидта, присланных ему на пополнение пару дней назад. Они были бледны от страха и неуверенности.

— Лейтнер, смотри на меня, — сказал Николаус, не оборачиваясь. — Видишь, как я смотрю на дорогу? Я смотрю не под ноги. А на три дерева вперёд. Просчитываю траекторию. Как при стрельбе. Ты теперь не пехотинец. Ты артиллерист. Твой взгляд должен быть шире. Шмидт, бери пример с Йохана. Видишь, как он чувствует пространство? Он не думает, он видит объём. Учись.

Николаус объяснял им не как сержант-крикун, а как мастер, передающий секреты ремесла. Говорил о центре тяжести орудия, о распределении нагрузки на колёса, о том, как по скрипу определить, не ослабло ли крепление. Лейтнер слушал, судорожно глотая слюну и кивая на каждое слово. Шмидт же смотрел пристально и молча, лишь изредка переводя взгляд с лица фейерверкера на орудие, будто пытаясь соединить теорию с громоздкой реальностью металла и дерева. В их глазах, помимо страха, загоралась искра понимания. Ведь учил легендарный фейерверкер Гептинг, тот самый, что отличился под Мольвицем.

Лесная дорога оказалась сложной, но проходимой. Они потратили на неё на час больше, чем рассчитывали, но вышли точно в намеченную точку, избежав возможной засады у моста — разведка позже подтвердила, что на том берегу были замечены австрийские гусары. Когда батарея выстроилась на опушке, капитан Штайнер подъехал к Николаусу.

— Доложите.

— Дорога проходима, господин капитан. Потеря времени — один час. Риск повреждения орудия — минимальный, под контролем. Мостовая переправа, по данным разведки, могла быть под наблюдением противника.

Капитан молча кивнул. Это было высшей формой одобрения.

— Хорошо. Продолжайте. И… хорошо обучаете новичков.

Это «хорошо» стоило больше любой похвалы. Оно означало, что его новый статус — не просто формальность. Он действительно стал тем, на кого равнялись не только свои солдаты, но и командиры.

Весь остаток дня марш продолжался. Николаус, уже не просто фейерверкер, а младший командир, нёс свою новую ношу. Он не только следил за своим орудием. Но и координировал с соседними расчётами, передавая приказы по цепочке, следил за состоянием людей. Заметив, что у одного из новобранцев в другом расчёте неправильно надет ранец, поправил, не повышая голоса. Увидев, что лошади у переднего орудия начинают уставать, и предложил их форейтору немного сбавить темп.

К вечеру, когда колонна остановилась на ночной бивак у заброшенной мельницы, Николаус чувствовал не физическую усталость, к ней он привык, а ментальное изнурение. Его ум работал весь день без перерыва, обрабатывая сотни деталей, принимая десятки микрорешений. Но вместе с усталостью пришло и новое, незнакомое чувство — профессиональная гордость. Он справился. Проведя своих людей. И они ему доверяли.

У костра, разведённого у мельничного колеса, его расчёт собрался, как обычно. Но теперь к ним присоединились и те двое новичков, и ещё несколько солдат из соседних расчётов. Они пришли не просто так, а — слушать. Потому что фейерверкер Гептинг не просто отдавал приказы. Он иногда, у костра, объяснял. Объяснял, почему ядро летит по дуге. Почему картечь эффективна на малой дистанции. Как по звуку выстрела определить калибр орудия.

И в этот вечер, глядя на лица, освещённые пламенем — усталые, но внимательные, — Николаус понял, что его роль окончательно изменилась. Он больше не был только бойцом. Став учителем и наставником. Тем, кто передаёт не только навыки, но и ту самую, хрупкую надежду на то, что знание и мастерство могут победить хаос и смерть. И в этом он чувствовал свою новую миссию в этой жестокой жизни. Не просто выживать самому и вести в бой. А готовить других к этому аду. Делать из них не пушечное мясо, а профессионалов, у которых будет чуть больше шансов увидеть завтрашний рассвет.

Он посмотрел на свою «Валькирию», стоявшую в стороне, её силуэт чернел на фоне звёздного неба. Она была его орудием. Но теперь его орудием стали и эти люди. И это оружие было куда сложнее и ответственнее.

Глава 38. Осада крепости

Их подвели к крепости на рассвете пятого дня марша. Туман ещё стелился в ложбинах, цепляясь за жухлую прошлогоднюю траву. Воздух был влажным и холодным, словно пропитанный ледяной пылью. Сначала артилеристы ничего не видели — только плотную, серую пелену, ограничивающую мир радиусом в пятьдесят шагов. Но слышали. Слышали издалека, ещё с вечера. Низкий, непрекращающийся гул, похожий на отдалённый шум морского прибоя или скрежет гигантских жерновов, размалывающих камень. Это был звук тысячи голосов, лязга металла, скрипа колёс, ударов молотов — многоголосый рёв осады.

А потом ветер, слабый и порывистый, разорвал туман, словно грязную занавесь, и твердыня предстала перед армией.

Замок Ландштейн. Не современная цитадель, а древняя феодальная крепость, вросшая в скалистый отрог над долиной. Его высокие стены из тёмного гранита, сложенные за три века до того, всё ещё выглядели неприступно. Над главной башней, однако, реял не рыцарский штандарт, а свежий, жёлто-чёрный флаг Габсбургов. Австрийцы поспешили занять и укрепить этот замок, превратив его в досадную занозу на фланге прусского наступления, в угрозу коммуникациям. Пока эта крепость с гарнизоном в три сотни человек висела над линией снабжения, нельзя было двигаться дальше. Война — это не только великие сражения. Но и бесконечная расчистка мелких препятствий.

Николаус стоял на краю лагеря, раскинувшегося у подножия скалы, и смотрел вверх, задирая голову. Чувство, которое он испытывал, было иным, нежели перед полевым сражением. Там был страх, адреналин, ясность цели. Здесь же — почтительное, леденящее благоговение. Это была не битва, а математическая задача. Или хирургическая операция, где пациентом был каменный гигант, а они — крошечными инструментами в руках слепого, но методичного хирурга-войны.

Их батарею, как одну из самых дисциплинированных и точных, определили на северный фасад, к участку стены между старой башней и так называемым «Саксонским проломом» — местом, где когда-то уже была предпринята неудачная попытка проломить укрепления. Подходы к позициям напоминали муравейник, копошашийся в предгрозовом состоянии. Солдаты в синих и белых мундирах копошились, роя траншеи — зигзагообразные, глубокие рвы, которые змеями ползли к самому подножию стены. Это были «апроши» — подходные траншеи, единственный способ подобраться к крепости под смертоносным огнём сверху.