Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 11

И люди. Их было немного — две женщины в тёмных, до пят, юбках и корсажах поверх просторных рубах, с лицами, обрамлёнными белыми полотняными чепцами несли корзины с бельём; мужчина в поношенных штанах из грубого сукна, заправленных в грязные кожаные гамаши, и в длинной холщовой рубахе с боковым разрезом чинил телегу. И все они были одеты… иначе. Не так, как он, но и не так, как в его времени. Одежда была простой, функциональной, лишённой каких бы то ни было признаков современности. Она кричала о своей архаичности.

Сердце заколотилось, но уже не только от страха, но и от предвкушения. Подойдя ближе, путник почувствовал на себе тяжёлые, изучающие взгляды. Взгляды были не враждебными, но настороженными. Он был чужим. Это читалось в каждой морщинке их лиц, в самой их позе.

Остановившись перед мужчиной у телеги и собравшись с духом. Какой язык здесь может быть понятен? Русский? Украинский? Мысль показалась абсурдной при виде этой архитектуры и лиц. Оставался лишь один, отчаянный шаг. Сделав глубокий вдох, Николай произнёс фразу на том самом немецком, обрывки которого слышал от родителей, вкладывая в слова всю свою надежду и страх:

— Entschuldigung… Wo bin ich hier? (Извините… Где я нахожусь?)

Мужчина перестал стучать молотком и медленно поднял на него глаза. Глаза были узкими, внимательными. Он смерил незнакомца взглядом с головы до ног.

Сердце Николая ёкнуло. Он понял! Мужчина не просто уставился на сумасшедшего — в его взгляде мелькнуло узнавание звуков, пусть и чуждых по акценту. Значит, он угадал. Но что это значило?

— Was? (Что?) — прорычал мужчина. Его речь была густой, нарочито грубой, полной гортанных звуков…

Николай почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он попробовал ещё раз, говоря медленнее, пытаясь подражать архаичным оборотам, которые слышал от отца:

— Ich… ich bin verloren. Der Name dieses Dorfes? (Я… я заблудился. Название этой деревни?)

Женщины остановились и смотрели на него, не скрывая любопытства. Одна из них что-то шепнула другой, и та фыркнула, прикрыв рот рукой. Мужчина у телеги усмехнулся, обнажив редкие, жёлтые зубы.

— Hört sich an wie 'n gottverdammter Städter, — проворчал он, обращаясь больше к женщинам, чем к Николаю. (Звучит как проклятый горожанин).

Другая женщина, помоложе, с любопытством разглядывавшая его, сказала что-то быстро, и в её речи Николай уловил знакомое слово «fremd» — чужой.

Он понял, что его речь, произношение, сама манера строить фразы — всё это выдавало чужака. Попытка говорить на их языке была столь же неуклюжей, как если бы корова попыталась заговорить с овцами. Языковой барьер, который он надеялся преодолеть с помощью обрывков семейного наречия, оказался не просто стеной, а целой крепостной твердыней.

Мужчина у телеги, закончив осмотр, махнул на незнакомца рукой, словно отгоняя назойливую муху, и что-то грубо крикнул, чего Николай уже не разобрал, но интонация была ясна: «Пошёл прочь».

Унижение было острым и жгучим, заставив кровь прилить к щекам и смешавшись с растерянностью. Отступив на несколько шагов, юноша чувствовал, как на него смотрят десятки невидимых глаз из-за ставней и плетней. Он был изгоем. Белой вороной. Человеком без рода, без племени, без языка.

Повернувшись, Николай побрёл прочь от деревни, назад, к открытой степи. Голод и жажда никуда не делись, они стали лишь острее на фоне этого провала. Мельком взглянув на колодец, он с горечью осознал, что подойти к нему под прицелом этих изучающих взглядов было бы невыносимым унижением. Сначала нужно было заслужить право на воду.

Но теперь к физической нужде прибавилось нечто иное — проблеск решимости. Примитивной, отчаянной, животной решимости выжить любой ценой. Он не знал, где находится, не знал, в каком времени. Но знал, что должен есть, пить и найти укрытие. А для этого нужно было научиться быть незаметным. Научиться слушать, наблюдать и, возможно, обманывать. Первая попытка контакта провалилась. Но война за место в этом новом, старом мире только начиналась.

Глава 13. Голодные ночи

От деревни Николай уходил, как от чумы, ощущая в спине жгучую иглу чужих взглядов. С каждым шагом по пыльной колее грубая ткань рубахи, казалось, натирала не кожу, а саму душу, обнажая незаживающую рану нового существования. Унижение, острое и едкое, как дым от горелого волокна, медленно оседало внутри, смешиваясь с тлеющими углями страха. Но сейчас эти сложные, горькие человеческие эмоции отступили перед властным, простым и неумолимым диктатом плоти.

Голод из назойливого напоминания превратился в полноправного хозяина тела. Это была уже не просто пустота в животе, а физическая сила, сжимающая внутренности в тугой, болезненный узел. Каждый мускул, каждое сухожилие этого молодого, сильного тела, казалось, кричало о своей невостребованности, требуя топлива, энергии, жизни. Жажда стала огненной полосой в горле, раскалённым клинком, вонзившимся в основание черепа. Мир вокруг, ещё недавно такой яркий и пугающий в своих незнакомых очертаниях, начал терять краски и расплываться, уступая место единственной, маниакальной идее: найти пищу. Найти воду.

Инстинкт, древний и мудрый, гнал прочь от людей. Их мир был враждебен, язык — непроницаемая стена. Единственным союзником и одновременно тюремщиком была природа. Николай побрёл вдоль опушки леса, что темнела справа от дороги сплошной, почти чёрной стеной. Глаза, привыкшие выхватывать из городского пейзажа вывески и номера домов, теперь с лихорадочной напряжённостью сканировали окрестность в поисках чего-то съедобного. В поле зрения попадались коренья, похожие на те, что ел в детстве у бабушки в деревне, но страх отравиться в этом безжалостном мире, где некому было бы помочь, оказывался сильнее голода. Взгляд скользнул по кусту с мелкими красными ягодами, но смутный обрывок памяти, будто голос из другого измерения, шепнул: «волчья ягода». И пришлось пройти мимо, сглотнув комок ничего в пересохшем горле.

Солнце, безразличный тиран этого мира, начало клониться к закату, отбрасывая длинные, уродливо вытянутые тени. Силы покидали измождённое тело. Ноги стали ватными, в висках отдавался глухой, мерный стук, совпадающий с ударами сердца. В голове поплыли круги, и пейзаж начал терять резкость, как плохо сфокусированная фотография. Становилось ясно: если сейчас не найти укрытия и не прилечь, ночь застанет здесь, на открытом месте, и тогда… Николай боялся додумать до конца.

И тут взгляд упал на него. Огромный, почти до самого леса, стог сена, сложенный в стороне от дороги, на краю поля. Он был похож на спящего золотистого зверя, на гигантский улей, на нелепый, но такой желанный символ спасения. Это был дом. Единственный, который этот мир был пока готов предложить.

Собрав последние силы, несчастный странник, спотыкаясь о кочки, побрёл к стогу. Запах сухих трав, пыльный и тёплый, ударил в ноздри, показавшись самым прекрасным ароматом на свете. С трудом вскарабкавшись на склон, проваливаясь по пояс в упругую, шелестящую массу, Николай добрался до вершины. И тут же начал отчаянно разгребать сено руками, словно животное, роющее нору. Через несколько минут удалось создать подобие гнезда, глубокую нишу, скрытую от чужих глаз и от надвигающегося ночного холода.

Николай рухнул в это импровизированное ложе, и тело, измученное, отключилось почти мгновенно. Но сон был не отдыхом, а продолжением кошмара наяву. Снились обрывки прошлого: лицо отца, склонившегося над ним, но вместо родных черт — суровое, обветренное лицо мужика у телеги; попытки крикнуть, но из горла вырывался лишь хриплый шёпот; видение трубки, своей трубки, но она была огромной, как дерево, и до неё невозможно было дотянуться. А сквозь все эти видения проступал один и тот же навязчивый образ: миска с дымящимся борщом, стоявшая на столе дома в Розовке. Он видел каждую каплю жира на поверхности, каждый кусочек свеклы, чувствовал запах чеснока и зелени. Протягивал руку, но миска отдалялась, превращаясь в призрак, в мираж, рождённый больным сознанием.