Прусская нить (СИ) - Нивакшонов Денис - Страница 107

Анна смотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом кивнула:

— Ты у меня вообще особенный. Я всегда это знала.

Она улыбнулась и закрыла глаза. Засыпала.

Николаус посидел ещё немного, потом встал, вышел во двор.

День выдался морозный, но солнечный. Снег искрился, на ветках яблони сидели снегири, красногрудые, важные. Николаус достал трубку, набил, раскурил.

Руки всё ещё дрожали — отходило. Трое суток без сна, без отдыха, на одном дыхании. Он только сейчас понял, как устал. Как вымотался. Как боялся.

Сел на лавку, затянулся. Дым уходил в морозное небо, таял в солнечном свете. Трубка грела ладонь, скол под пальцами казался особенно отчётливым сегодня.

Николаус смотрел на этот скол и думал. О том, что трубка эта — странная. Купил когда-то, уронил сразу, разбил, а она всё равно его. И с каждым годом всё роднее. И в самые страшные минуты — вот как эти дни — она была с ним. Лежала в кармане, грела, успокаивала. Будто знала, что нужна.

— Спасибо, — сказал он тихо, неизвестно кому. Трубке? Богу? Той странной памяти, что жила в нём и не давала умереть самым важным знаниям? Он и сам не знал.

Николаус курил и думал о том, что жизнь — странная штука. Столько лет прожито, столько всего было — войны, ранения, потери, радости. И всё это привело его сюда, под эту яблоню, с этой трубкой в руках, с этой женщиной в доме. И если бы ему сказали когда-то, что он сможет победить смерть, он бы не поверил. А вот поди ж ты.

Он затянулся в последний раз, выбил золу, спрятал трубку в карман. Встал, пошёл в дом.

Анна спала. Лицо её во сне было спокойным, почти молодым. Николаус постоял над ней, потом наклонился, поцеловал в лоб.

— Живи, — шепнул он. — Живи долго. Я без тебя никак.

И вышел, прикрыв дверь.

За окнами начал падать снег, крупный, пушистый, медленный. Зима только начиналась, но в доме было тепло и спокойно. И жизнь продолжалась.

Глава 80. Дорога на восток

Зима 1778 выдалась снежная, но не лютая. Снег падал хлопьями, укутывал Бреслау в белое одеяло, и город стоял притихший, будто тоже слушал, о чём говорят люди по домам. В печных трубах курился дым, над крышами висело низкое небо, и по вечерам, когда зажигались свечи, в окнах плыл тёплый, уютный свет.

Николаус сидел под яблоней, закутавшись в тулуп. Мороз пощипывал щёки, но он привык — за столько лет привык ко всему. Трубка в руке дымила ровно, табак потрескивал, и дым поднимался вверх, смешиваясь с тихо падающим снегом. Скол на чашечке, тёплый от пальцев, казался сейчас особенно заметным — будто напоминал о чём-то, чего он сам не помнил.

Из-за калитки вошёл Иоганн, закутанный в тяжёлый плащ. Не один — с ним был незнакомец, плотный мужчина в добротной шубе, с окладистой бородой и хитрым, бывалым взглядом.

— Отец, — Иоганн подошёл ближе. — Это господин Краузе, купец. Из тех, что с Россией торгуют. Просится переночевать, а у меня дети на лавках спят, не развернуться. Можно, он у вас переночует? Постоялые дворы все забиты, дороги замело.

Николаус поднялся, кивнул гостю:

— Милости просим. Анна ужин готовит, будете гостем.

Иоганн тоже остался — хотел послушать, что гость расскажет. Да и ночь уже, куда идти?

Купец оказался разговорчивым. За ужином, когда Анна поставила на стол дымящиеся миски с похлёбкой и свежий хлеб, он принялся рассказывать:

— Третий раз еду из тех краёв. Дорога долгая, опасная, но товар там нынче в цене. А люди… — Он хитро прищурился. — Люди там наши селятся. Немцы. Землю дают, и земля добрая, чернозём, не то что наши пески. Льготы, свобода от налогов на десять лет, от рекрутчины вовсе освобождены. Сами себе хозяева.

Иоганн слушал, не отрывая глаз. Анна переглянулась с Николаусом.

— А что за земли? — спросил Иоганн, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Черниговская губерния, — купец отхлебнул пива. — Беловежские колонии называют. Уже лет десять там наши живут. Кирхи построили, школы, мастерские. Земли много, а людей мало. Губернатор тамошний только рад, когда новые семьи приходят. — Он посмотрел на Иоганна пристально. — А что, есть у вас охота попытать счастья?

Иоганн промолчал. Николаус кашлянул:

— Всяк у себя в голове думает. Вы ешьте, гость дорогой, не стесняйтесь.

Ночью Николаус долго не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок, залитый лунным светом. Анна посапывала рядом, но он знал — она тоже не спит, только притворяется.

— Ты чего не спишь? — шепнула она наконец.

— Думаю, — ответил Николаус.

— Об Иоганне?

— О нём.

Анна вздохнула, придвинулась ближе, положила голову супругу на плечо.

— Уедет, — сказала она тихо. — Чует моё сердце — уедет.

Николаус погладил её по седым волосам.

— А что ему здесь делать? Сама посуди. Война проклятая всё сокрушила. Пятнадцать лет прошло, а Пруссия всё никак не оправится. Налоги дерут, гильдии душат, заказов всё меньше. А тут — земля, свобода, никаких поборов. Я бы на его месте, может, тоже подумал.

— А мы? — Анна подняла взгляд на супруга. — А внуки? Мы старые уже, Николаус. Может, и не увидим их больше.

— Увидим, — сказал он. — Не мы, так другие. А им надо жить. Они молодые.

Анна промолчала, только вздохнула ещё раз. А за окнами всё падал и падал снег, укрывая землю белым, чистым, новым.

Через несколько дней Иоганн пришёл в мастерскую. Николаус работал — строгал доску для нового заказа. Стружка вилась кудряшками, пахло деревом и смолой, под ногами хрустели щепки. В мастерской было тепло от печки, за окнами — холодно, морозно, но здесь, среди инструментов и заготовок, жизнь теплилась своя, особая.

Иоганн сел на табурет у верстака, долго молчал. Смотрел, как рубанок скользит по доске, как из-под него вылетают тонкие, почти прозрачные завитки.

— Говори, — сказал Николаус, не отрываясь от дела.

— Отец, — Иоганн вздохнул глубоко, будто в воду нырял. — Ты сам видишь, как дела идут. Заказов всё меньше. Купцы уходят к тем, кто в гильдии состоит, а нас гильдия душит налогами. В прошлом месяце пришёл писарь, сказал: «Плати за право торговать, или закроем лавку». Я заплатил, но надолго ли? А после войны ещё и не оправились толком. Кому сейчас нужна мебель? Людям хлеба бы досыта поесть.

Николаус молчал, только рубанок скользил по доске.

— Я всё думаю, отец, — продолжал Иоганн. — Николас подрастает. Сыну шестой год пошёл. Назвал в твою честь, думал, ты порадуешься, внук в тебя пойдёт, дело продолжит. А радоваться нечему.

— Почему нечему? — Николаус остановился, посмотрел на сына.

— А чему радоваться? — Иоганн горько усмехнулся. — Что ему здесь светит? Мастерская у нас одна. Мне она достанется, ему, если выгорит, может, тоже. А если нет? Если гильдия не пустит? Ты помнишь Шульца? У него сын три года обивал пороги, просил разрешения на свою мастерскую. Так и не дали — сказали, мастеров и так много, мест нет. И где он теперь? В подмастерьях у чужих людей, без угла, без надежды. А жене его приданое где взять? А детям.

Он замолчал, сжал кулаки.

— А Эмма? — тихо спросил Николаус. — Дочка твоя?

— Ей четвёртый год пошёл. Подрастёт — приданое нужно копить. А с чего? Из мастерской и так еле-еле выжимаем. Хельга уже на всём экономит, на хлебе, на молоке. А что дальше?

— Ты думаешь, мастерская наша — это просто так? — сказал Николаус сыну. — Её Готфрид, дед твой, полвека назад унаследовал. Двух дочерей растил, а сыновей Бог не дал. Думал, всё прахом пойдёт. А я пришёл с войны, в столярном деле уже понимал, он меня и приметил. «Хочешь, — говорит, — Анну в жёны бери, а дело моё потом тебе отойдёт, только гильдии честно служи и мастерство не роняй». Вот так я здесь и оказался. И ты теперь в этой же мастерской работаешь.

Иоганн посмотрел отцу в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, но твёрдый.

— Я не для того детей заводил, отец, чтобы они всю жизнь в чужих углах мыкались. Чтобы мой сын, твой внук, тёзка твой, в подмастерьях горбатился на чужих дядей, потому что гильдия не пускает. Здесь всё схвачено, все места давно поделены, после войны и вовсе света белого не видать. А там, говорят, земля своя, налоги десять лет не платить, гильдий нет — каждый сам себе хозяин. Хочешь — столярничай, хочешь — пашню паши, хочешь — мастерскую ставь. И никто тебе не указ.