В сетях обольщения - Робинс Сари - Страница 20

Хит подсел к ней поближе и, порывисто взяв ее за руку, спросил:

– Что с вами, Тесс? Почему вы молчите?

– Сама не понимаю, – встряхнув головой, ответила она. – Я вдруг словно бы оцепенела. Как, однако, это глупо и нелепо… – Она заморгала.

– Объясните же наконец, почему вы чувствуете себя виноватой в том, что моего отца тогда уволили? – стоял он на своем.

Тесс закусила губу и уставилась на свою маленькую ручку, которую Хит сжал своей большой и сильной рукой. Обе ее руки были в перчатках цвета шоколада, такого же, как глаза Хита. Пожалуй, только его глаза остались такими же, какими были десять лет назад.

Ей вспомнилось, как однажды, когда она слегла в постель на две недели, сраженная лихорадкой, ознобом и надрывным кашлем, к ее кровати не решалась приблизиться и ее мать. Остальные родственники даже не заглядывали в ее комнату. Она чувствовала себя парией и ужасно от этого страдала.

Один только Хит ежедневно навещал ее, садился рядом с ней на стул и читал ей вслух ее любимые сказки – «Святой Георгий и дракон», «Хрустальная туфелька», и, убаюканная его приятным голосом, она засыпала и во сне видела Хита в облике героя, поражающего копьем чудовище.

Да, в ту пору они были друзьями, хотя и понимали, что их разделяет невидимая стена условностей. И воспоминания о дружбе с Хитом продолжали преследовать Тесс после того, как он был вынужден покинуть их усадьбу по ее же вине.

Тесс представляла себе, как он сильно ее возненавидел, и ее сердце сковывала боль. О том, как трудно было отцу Хита найти себе новую работу, она боялась и подумать: ведь его уволили, даже не дав ему рекомендаций.

Нахмурив брови, Хит ожидал ответа на свой вопрос.

Но Тесс упорно молчала, сжав губы. Даже спустя столько лет она боялась увидеть его разгневанное лицо.

– Хорошо, скажи мне по крайней мере, где ты находилась, когда все это произошло? – воскликнул он. – В саду? Или в одной из гостиных?

– В художественной мастерской, – пролепетала Тесс, явственно представив себе уютную комнатку с желтыми стенами и высокими окнами, выходящими на юг. Днем в ней всегда было светло и тепло. После того неприятного происшествия Тесс уже никогда не заходила в нее, как и не брала больше в руки уголь или кисть для рисования.

– И чем же ты занималась в мастерской? – спросил Хит.

– Я рисовала, – сказала она.

– И что же ты рисовала? – спросил он.

– Твой портрет.

– Тот самый, на котором я запечатлен читающим книгу в саду? – Он удивленно вскинул брови. – Но разве он тогда еще не был закончен? Ведь я позировал тебе весь предыдущий день!

– Я вносила завершающие штрихи! – ответила Тесс и, глубоко вздохнув, добавила: – И тогда в комнату внезапно вошел отец. Он был чем-то огорчен.

– А как ты узнала об этом?

Только теперь она осознала, что они снова перешли на ты, и подумала, что Хит, очевидно, умелый следователь, изучивший все тонкости человеческой натуры, не оставляющий без внимания ни одну деталь происшествия.

– Он был взъерошен, его одежда была в беспорядке.

– Он всегда был одет небрежно, – сказал Хит, побуждая ее рассказывать дальше.

– У него в тот момент были дикие глаза! – воскликнула Тесс.

– Что же стряслось? Что его так возмутило?

Она снова глубоко вздохнула, тряхнула головой и ответила:

– Не знаю! Я сама была поражена и напугана его видом. Он подошел ко мне и, взглянув на твой портрет, пришел в ярость: сбросил его с мольберта на пол и стал топтать, выкрикивая при этом угрозы и упреки в мой адрес.

Она замолчала и стыдливо опустила глаза.

– Что же именно он произносил? – вкрадчиво спросил Хит.

– Он кричал, что я бесстыдница, падшая девица, безбожная грешница… – Тесс умолкла и расплакалась.

Хит погладил ее по лицу кончиками пальцев, смахнул слезу со щеки и вкрадчиво задал еще один вопрос:

– И что же твой отец сделал потом?

– Он ударил меня кулаком по голове, – отрешенно ответила Тесс. – А на другой день вы с твоим отцом уже покинули наш дом.

Он обнял ее и прижал к своей груди так крепко, будто бы хотел выдавить из нее всю душевную боль.

Она доверчиво склонила голову ему на плечо и, расслабившись, вдохнула его терпкий запах. Впервые за многие годы Тесс почувствовала себя в безопасности. Уже давно никто так не обнимал ее, а ей очень не хватало вот таких крепких мужских объятий. Она почувствовала себя настолько хорошо, что по всему ее телу растеклась истома.

Шумно вздохнув, Хит возмущенно воскликнул:

– Вот негодяй! Если бы я только знал…

– Ты все равно не смог бы мне ничем помочь! – пролепетала она. – Возможно, оно даже и к лучшему, что тебя тогда уже не было в нашем доме!

От Хита исходил сильный жар, он буквально пылал от негодования. В этот момент он совершенно не походил на хладнокровного джентльмена с рафинированными манерами.

– Я никому не рассказывала о том случае, – сказала Тесс, испытывая стыд и за свое нынешнее поведение, и за тот поступок своего отца. Она до сих пор не могла примириться с удручающим фактом, что самый дорогой человек поднял на нее руку.

– И что же случилось после того, как он ударил тебя? – выдержав паузу, спросил у нее Хит.

– Я пришла в себя и выбежала из мастерской.

– Как грубо и несправедливо он поступил с тобой! – сказал Хит, обняв ее рукой за талию. – Представляю, как ты страдала!

– Но это случилось уже так давно! Теперь я уже не вспоминаю о том эпизоде. Но, встретив тебя снова, я почувствовала себя виноватой в том, что тогда твоего отца уволили.

– В чем же твоя вина, Тесс? По-моему, ты ни в чем не виновата! – сказал Хит, лаская ее взглядом.

– Мне кажется, что отец неверно истолковал наши дружеские отношения и вообразил себе бог знает что… – сказала Тесс, ощущая странное томление в груди. – Его можно понять…

– Как ты можешь еще и выгораживать его?! – гневно произнес Хит. – Он тебя больно ударил, вполне мог бы сделать тебя калекой или, не приведи Господь, вообще убить. Это каким же бесчувственным деспотом нужно быть, чтобы не только побить родную дочь, но и внушить ей чувство вины за испорченную карьеру моего отца! Нет, этого я не могу понять!

Он заскрежетал зубами.

– Знаешь, с тех пор я старалась не оставаться с ним наедине, – с трудом глухо произнесла Тесс. – Я стала его опасаться. И как только мы с ним оказывались в комнате одни, я просто убегала. Это глупо, конечно, однако даже теперь, будучи взрослой, я не избавилась от страха перед своим непредсказуемым отцом.

– По-твоему, он способен…

– О нет, я больше не позволю ему меня ударить! – воскликнула Тесс. – Но мне бы не хотелось даже выслушивать его возможные объяснения! Я хотела бы вычеркнуть этот отвратительный случай из своей памяти и никогда больше не вспоминать о нем. Но чувство вины перед твоим отцом этого не позволяет.

– Но его прогнали из вашего дома вовсе не потому, что мы дружили с тобой, Тесс, – тихо сказал Хит, поглаживая ее по спине ладонью.

– О нет! Ты заблуждаешься, причина была именно в наших подозрительно близких отношениях. Мама даже делала мне замечания на этот счет, но я не обращала на них внимания.

– Уверяю тебя, причина увольнения моего отца была в другом! Просто твой отец сорвал на тебе злость, потому что ты попалась ему под горячую руку.

– Я не понимаю… – Тесс удивленно вскинула брови.

– Дело в том, что мой отец допустил одну серьезную ошибку. Он позволил себе написать портрет твоей матери.

– И что же в этом особенного?

– Только одна деталь: она была запечатлена им обнаженной.

Тесс охнула и, прижав ладонь ко рту, вытаращила глаза.

– Картину случайно обнаружила горничная и передала ее дворецкому. Тот, естественно, немедленно отнес холст твоему отцу.

– А как ты узнал об этом?

– Мне все рассказал сам отец, когда я спросил, почему нам приказано срочно покинуть ваш дом. Он был огорчен и подавлен этим нелепым происшествием.

– Так вот почему мой отец тогда обезумел! – воскликнула Тесс. – И когда он увидел, что я рисую твой портрет, то совершенно перестал владеть собой.