Психолог, или ошибка доктора Левина - Минаев Борис Дорианович - Страница 48

Эта ее интонация требовательности проявилась потом в одной очень странной ситуации. Сотни, а может, тысячи раз она в течение этого года ругала его за нытье, порой очень жестко выправляла, выпрямляла его мотивы, «чистила» его установки, пресекала его внутреннее бегство от проблем, делала это, наверное, подробнее и тщательнее, чем с остальными, но все-таки это было не его, а общее, это была ее жужжащая забота пчелиной матки о своем рое, ее вечная, сосущая, не дающая спать, не дающая жить ей самой озабоченность чужими жизнями.

Но тут было совсем другое. И всего однажды. Когда они лежали в постели.

На ее продавленной кровати, в этой узкой однокомнатной клетухе, которую она снимала в Чертаново.

Было жарко, у них был, наверное, час, от силы, они постепенно переместились туда, он начал потеть, и она сняла с него рубашку, а потом понюхала.

Понюхала его кожу. На плече. Потом на животе.

– Слушай, – сказала она. – От тебя странно пахнет. Молоком, что ли. Теленком каким-то. А?

Он тоже понюхал. Этот запах он знал. Ну да, его кожа так пахла. Ему было, честно говоря, все равно, и даже нравился этот запах, потому что он был свой, ну да, немножко такой детский. Ну и что?

– А мне нравится, – легкомысленно сказал он, не понимая подвоха. – У меня с детства такой. А тебе нет?

– А мне нет! – сказала она и вдруг приподнялась на локте. Положила подбородок ему на грудь. – Мне не нравится. Не понимаешь?

– Нет, честно говоря, – он даже испугался. – Что не так?

– Я не хочу, чтобы ты пах как ребенок! – внятно и четко сказала она. – Ты не должен так пахнуть! Не хочу!

И дальше она длинно и немножко невнятно стала говорить о том, что каждый раз, когда он бравирует своей инфантильностью, этим своим «ребенкиным комплексом», заставляет ее быть мамкой, когда она слышит этот его запах, все в ней кричит и негодует от ужаса, от страха за них, все внушает ей чувство вины, все отвращает ее от него…

– Ты мужчина, понимаешь? – сказала она. – Ну хочешь, я расскажу тебе, какой ты мужчина? Чтобы ты знал, что важно для женщины, что у тебя хорошо, что плохо?

– Ну расскажи…

– Вот видишь, какие коленки у тебя. Они хорошие. А это место у тебя не очень, – она потрогала его поясницу. – Не то что-то… И руки. Должны быть сильные руки. Это очень важно.

Он ничего не понял. И ему от стыда совершенно ничего не хотелось. Это было странно. Ведь он лежал перед ней совершенно голый. И чувствовал кожей сквозь легкое платье ее грудь. Но ничего… При этом – ничего. Зачем она это ему сказала?

Слава богу, в это время зазвонил телефон.

У нее в квартире все время, беспрестанно, звонил телефон.

В первый раз он поцеловал ее на кухне, ночью, в Чертанове, когда встречали ребят из Свердловска, дружественный клуб «Протон» и все, кто могли остаться ночевать, уже остались (включая трех девочек из Свердловска), кое-как разместились на кровати, на раскладушке, на полу, а им лечь уже было негде и они говорили, говорили, говорили, пока у него не начало все кружиться перед глазами, и чтобы удержаться, он взял ее за руку и притянул к себе. Ей было неудобно, тесно перегибаться к нему через стол, и она села на колени. И обняла, и расстегнула его рубашку, и не давала ничего говорить, а потом они пошли ночью гулять, взявшись за руки и опять обнимались на пустых улицах, глядя на проезжающие мимо поливальные машины. И вернулись под утро, когда рассвело; сумасшедшее по своему счастью было то лето.

Сколько раз это, вообще-то говоря, было?

Он не мог подсчитать. Вообще он плохо помнил тот год. По дням, по деталям. Все время шел один бесконечный день, который заканчивался в Чертанове или дома у кого-то из ребят, психодрама, или обсуждение психодрамы, или так называемый совет клуба, неважно, как это называлось, суть была одна, и чья квартира, тоже было неважно, потом все равно он ехал с ней в Чертаново, провожал…

Эта дорога стала его сутью, его подноготной, за время пути он успевал подумать о многом – о ней, о себе, о том, что будет, когда он вырастет, сможет ли она его дождаться, о поступлении, о клубе, о том, как ему повезло попасть в эту удивительную компанию людей, о том, что он должен дорожить каждой секундой их общения, их занятий, о прошлой психодраме…

Но отдельные эпизоды он помнил. Были такие, в общем, интересные эпизоды.

Эпизод 1

Он сидит на горячем парапете, летом, на Пушкинской площади, и ждет ее. Они договорились здесь встретиться, а Иры все нет и нет. Душно, середина дня, он устал смотреть на толпу, здесь все встречаются и все ждут друг друга, по-летнему одетые женщины, дядьки в светлых брюках и рубашках с коротким рукавом, толстые, худые, лысые, с цветами, с портфелями, негры, азиаты, командировочные в плащах-болонье, это в жару-то;

– некоторые пытаются прямо тут же знакомиться, неудачно, кто-то кому-то что-то молча передает, шпионы, понятное дело;

– едят мороженое, смотрят на часы, сменяют друг друга, здороваются, уходят, это месиво лиц, ног, животов уже вызывает тошноту, тогда он начинает выискивать глазами тех, кто, как и он, сидит тут на парапете уже давно, ждет неизвестно чего, проводит время, выполняет задание;

– такие есть, парень в рваных джинсах, смотрит вокруг себя мутно, зло, ловит Левин взгляд и тоже начинает смотреть на него, долго и пристально, пьяный старик уже ни на кого не смотрит, просто спит, женщина с книжкой и с ребенком, ребенок свесил голову из сидячей коляски, бедолага, эти тоже быстро надоедают, Лева старается не смотреть на часы, и вдруг понимает;

– что часы сами смотрят на него, они требуют, чтобы он принял какое-то решение, а решение принимать неохота, сколько еще ждать, сколько сидеть – полчаса, час, он не знает, и тогда он принимает странное решение – ждать до упора, пока она не придет, и все. До ночи так до ночи. Он будет здесь сидеть, пока она не придет. Так будет лучше. Уходить отсюда он не может. Не может. Если он уйдет без нее, ему будет плохо.

И, как ни странно, сразу становится легче, часы перестают пялиться на него, резко улучшается настроение, вокруг него образуется светлый, плотный кокон, ему в нем уютно и даже прохладно, ему весело от принятого решения, он прикидывает, сколько может вот так просидеть не меняя позы – три, четыре, шесть часов? Но через два часа появляется Ира, она бежит к нему навстречу, она улыбается, она беспорядочно машет руками, и он медленно, неохотно встает, тело странно себя чувствует, чуть гудит голова, но как же ему хорошо, боже, никогда ему не было так хорошо, и она хватает его под руку, чмокает в щеку, оправдывается, но вид у нее какой-то несчастный:

– Прости, прости меня, бедный, прости, я забыла, я только сейчас вспомнила, представляешь?

То, что она забыла его, кажется совершенно необидным: он всего лишь один из десятков, сотен людей, с которыми она за день успевает поговорить, что-то решить, встретиться, познакомиться, он маленькая часть ее бурной революционной жизни, ему даже теплее становится от того, что она (теперь он понимает выражение на ее лице) в ужасе от своего поступка, – так случается, когда забывают на улице сумочку, вещь, собаку, маленького ребенка, ну и конечно, человека, с которым договорились слишком торопливо, слишком поспешно – это его вариант.

– Я не обижаюсь, – говорит он тихо, наклонившись к ней. Она уже идет вперед, как всегда, чуть угловато и быстро, очень быстро. – Мне было хорошо. Я тебя ждал. И мне было хорошо. Ты понимаешь?

Она оглядывается и смотрит растерянно.

– Какой же ты, а? Наглый мальчишка…

Эпизод 2

Осень. Она, после долгих сладких часов разговора и коротких объятий, наконец выгоняет его – ей надо работать, писать, он уходит, знакомая дорога из Чертанова, автобус, метро, и уже на «Белорусской», делая пересадку, он вдруг нащупывает в кармане рубашки ее очки, как они туда попали, черт, совершенно не помнит, как же она будет работать, он принимает мгновенное решение, едет назад, в Чертаново, но возвращаться туда, к ней, он не хочет, они уже расстались, ей некогда, просто отдать очки и все, так он не сможет, надо что-то придумать, он срывает с рябины спелую красную ветку и вместе с очками отдает какому-то пацану лет десяти, просит зайти в такую-то квартиру и отдать тете, выручи, братан, ладно? Парень смотрит испуганно и бежит в подъезд. Лева уходит, улыбаясь, и звонит поздно вечером из дома. У нее очень странный голос, спасибо за рябину, говорит она, но только мне стало очень грустно. Почему? Ну, как тебе сказать, этот мальчик очень удивился, наверное, смотрел во все глаза, он, наверное, думал увидеть когото совсем другого, а тут вышла взрослая тетка в старых сломанных очках с треснувшим стеклом, понимаешь, что я имею в виду? Нет, не понимаю. Зря. Зря не понимаешь… Ладно, пока. Спи. Спи, Лева. Спокойной ночи.