Психолог, или ошибка доктора Левина - Минаев Борис Дорианович - Страница 104

Один сказал:

– Пытает, сука! Привязывает к кровати, окурками кожу прожигает! У нас тут один пацан вообще умер недавно! Вы записывайте, записывайте!

Лева растерянно поглядел на Дядюшку Че. Низко склонив голову, как всегда бывало с ним в минуту большой сосредоточенности, тот пытливо разглядывал говорившего.

– А ты что скажешь? – тихо и строго обратился Серега к его товарищу.

– Да пусть только попробует! – спокойно ответил второй мальчик. – Я ему так рыльник начищу, всю жизнь на лекарства работать будет.

– Понятно, – просто сказал Серега и, обратившись к Леве, добавил: – Знаешь что, давай пока на воздух выйдем, перекурим немного…

Стоя в тенистом зеленом саду и поеживаясь от холода, Дядюшка Че сказал:

– Ну, что ты думаешь? По-моему, гиблое дело.

– А если он действительно детей бьет? – спросил Лева, понимая, что задает неуместный сейчас и ненужный уже вопрос.

– Странно, что он вообще еще жив! – сказал Дядюшка Че и решительно зашагал к метро.

Придя домой, Лева полночи мучился, обдумывая происшедшее. Наутро рассказал все Лизе. Она тоже немного подумала, секунды две-три, и ответила на его вопрос, что, честно говоря, не знает, как тут быть: с одной стороны, директор детей, видимо, действительно бьет, но и не бить их, с другой стороны, тоже нельзя, потому что это не дети, а какие-то, по всей видимости, исчадия ада.

Мучительные сомнения разрешил на планерке главный редактор: он поднял Леву и сказал буквально следующее.

– Лев! – сказал он. – Слушай, тут нам звонили… из Московского горкома партии. Ты там занялся каким-то общежитием… Так вот, нас просили по этой теме не выступать, пока идет набор в строительные ПТУ. Если мы будем всякую грязь тащить в газету, Москва просто ведь останется без строителей. А мы же не можем этого допустить. Большой город оставлять без строителей нельзя. И вообще, ребята, давайте без самодеятельности, все темы по Москве надо согласовывать! Вы что, об этом в первый раз слышите?

Лева молча кивнул и сел.

Стыдно признаться, но он был рад. Бездна мироздания, открывшаяся в черной дыре между мужским и женским общежитием, оказалась слишком для него глубока. Безвестный чиновник горкома партии, отвечавший за набор в строительные ПТУ, помог ему отойти в сторонку от этой бездны… И Лева до сих пор был ему за это слегка благодарен.

И вот сейчас, лежа уже в темноте (а прошло часа три, не меньше), Лева вдруг понял, что ему напомнил разговор с прокуратором – письма в редакцию! Да! Именно письма в редакцию и эпизод со злополучным соавторством. Эпизод дополнился только одной картинкой, которая раньше по каким-то причинам не вспоминалась.

Лева видит на столе письмо, обычное письмо от читателя, какие тогда, в годы перестройки, приходили в день сотнями, на разлинованной бумаге, с подколотой карточкой, на которой размашистой рукой написано: «В особую папку». Наташка берет письмо и уходит в отдел писем. (Заведующим отделом писем работал в газете Гриб, старый седой чекист, с которым Саня частенько играл в шахматы.)

И Лева спрашивает у Сани:

– Слушай, а что такое особая папка? Куда это письмо Наташка несет?

Саня смотрит на него недоверчиво и говорит:

– А ты чего, в первый раз узнал, что ли? Никогда не слышал об этом?

– Нет, – отвечает Лева и краснеет.

– Для КГБ папка. Если в письме содержится что-то такое, его ставят на контроль.

– Какое такое? – не верит Лева своим ушам. – Не понял.

– Ну, какое… Вот такое. Если человек пишет, к примеру, что наша партия – полное говно, или про первого секретаря обкома, или что он будет бороться с этим кровавым режимом до последней капли крови. Ну ненормальные, в общем… Разве нормальный человек будет такое в газету писать?

– Ну, ненормальный он или нет, это только врач может сказать… Так что же, получается, что мы на них стучим?

– Получается, что так…

– И что, так везде? Во всех редакциях?

– Абсолютно, – сказал Саня. И ушел вдаль по коридору.

Все это кончилось буквально через год после той истории. Кончились партсобрания. Кончились моральные «подвалы». Кончилось все такое. Закрылась, видимо, и «особая папка». А вот теперь она вновь всплыла в его голове.

Как живая.

… Засыпая, Лева видел странные вещи. Сначала Марину, это понятно, причем голую. Такое во сне с ним было в первый раз. Потом Лизу, которая говорит ему, чтобы он не забыл билет. Она сует ему билет в руки, и он понимает, что едет в Свердловск. Там он должен выполнить странное задание, от газеты.

Там в Свердловске на какой-то центральной площади собираются сестры Ельцина. Они приходят туда по вторникам. Каждый вторник. Старые женщины, в старых черных пальто. Они ходят по площади и разговаривают друг с другом. Сестры, которых никогда не было. И нет.

На них лениво смотрит один-единственный милиционер. Он здесь поставлен для порядка, все знают, что это за женщины, и на всякий случай охраняют их от людей. Но порядок здесь и так идеальный. Это совершенно безобидные старушки. Тихие, некоторые в оренбургских платочках.

Они мирно шушукаются между собой, обсуждая последние события. Лева смотрит на их морщинистые лица, ему нужно заговорить с ними, несмотря на милиционера, поговорить и сделать подвал, острый материал на морально-нравственную тему. В газету. Он смотрит на них, смотрит, идет снег, он смотрит и вдруг начинает плакать, размазывая слезы по мокрым уже от снега щекам. Лева ходит между сестрами и никак не может с ними заговорить.

Потом началась какая-то типа дорога, кирпичи, щебенка, разбитые бутылочные стекла, лужи с плавающими окурками, бензиновые пятна, асфальт, асфальт, и Лева пошел по дороге, не разбирая пути, просто потому, что хотел уйти с этого места…

Катя позвонила ему на домашний телефон часов в одиннадцать утра. И судя по шуму в трубке – с улицы.

– Ты где? – спросил он, понимая уже, что что-то произошло. – Сбежала?

– Слушайте, – сказал она, после паузы, в которой он успел продумать все варианты – и плохие, и средние, и очень плохие. – Слушайте, а можно я к вам приеду? Вы далеко живете?

Этот вариант он не предусмотрел. И к какой группе его отнести, тоже не знал.

– Вообще не очень далеко. Метро «Улица 1905 года», знаешь? Пешком можно дойти от тебя. Кать, а что случилось?

– Можно я при встрече расскажу? – спросила она жалобно. – Ну пожалуйста.

– А мама?

– А что мама? Моя мама уже вызвала дуровозку. Вот так.

– Ты откуда знаешь?

– Неважно. Знаю. Так я приеду? Дадите адрес? Хотя нет, не надо, я выйду из метро, по мобильнику позвоню…

– Не звони по мобильнику, – сказал он на всякий случай. – Я тебя у метро лучше встречу. Ты когда будешь?

– Ну через полчаса, наверное.

– Выход к Краснопресненскому универмагу. По эскалатору. Сойдешь с эскалатора, и стой. Поняла?

– Так точно.

Последние слова она произнесла бодро, даже весело.

А Лева начал прибираться в квартире, раскидывать вещи по шкафам, даже попытался вытереть пыль – отсутствие Марины уже начинало катастрофически сказываться на его планете, – но только развез по столу мокрой тряпкой какую-то гадость, плюнул и пошел переодеваться.

Хотя зачем было переодеваться? Зачем наводить порядок (гору грязной посуды просто накрыл газетой)? В сущности, единственное, что сейчас надо было сделать – это позвонить Катиной маме. И спокойно ждать дуровозку, или «мерседес» Катиного папы с надежными людьми, ну или саму маму – решительную и быструю, как танк.

Но было поздно.

Он уже совершил ошибку. Ту самую ошибку, о которой его предупреждала Марина («психолог, как сапер, ошибается только один раз»), совершил сейчас, только что, когда она звонила, – он испугался, что, если начнет уговаривать, успокаивать, она просто повесит трубку и исчезнет, растворится в городе, начнутся поиски, звонки в милицию, мамины истерики, слезы, а он будет чист, невиновен, он будет разводить руками, мол, а что было делать, а что я мог, но на душе будет так погано, так мерзко – потому что упустил, вернее отпустил…