Жена напрокат - Санжаровский Анатолий Никифорович - Страница 19

Безответная любовь

Если тебе хочется говорить, но нечего сказать – пиши стихи.

Почти всякий в молодости воображает себя пиитом, а потому при первой возможности начинает гугнявить что-то рифмованное. Ему (ей) мало аудитории в одну человеко-единицу. Мало места в альбомах. Газету подавай!

В редакции пошли навстречу трудящимся и торжественно открыли бухту «Графомания».

Час от часу не легче.

Полку графоманов катастрофически прибывает.

Здравствует в Кривых Двориках Даша Лебёдкина.

Библиотекарь.

По совместительству поэтесса.

На этой почве прислала в газету граммов сто своих трудов.

В «Детстве и юности» правдиво воспела пройденный путь:

Метко схвачено.

Только вот Даша маловато сидела за партой. Раз даже не заметила, что частица не в натянутых отношениях с глаголами, а потому предпочитает держаться от них на расстоянии.

Не в ладах Даша с точками и запятыми.

Не будем вдаваться в подробности по линии грамотности.

Что ещё для души приготовила Даша?

И что это за тявкуша, которая с самого утра без дела носится? За что её только и кормят?

Явную оплошность срочно запеленговала поэтесса.

Тут же сполна выдает себе программу-минимум на день:

А все же, о чём этот стих?

В нём, догадываемся, заложена глубокая философия: человек целенаправленней строит свой трудовой день, следовательно, и жизнь, чем наш общий четвероногий друг.

Дальше.

В этом творении тявкула уже исправился. Ну кто что скажет против такого трудолюбивого пса? Стережёт крыжовник, зарабатывает на кость насущную. Жизненно!

Но вот героиню следующего произведения каким-то ветром закинуло в лес.

Жадина, она «все сорвать готова».

Но вовремя одумывается и, довольствуясь одним лютиком, остальные несёт людям.

А если волна захлестнёт старушку? Кто отвечать будет?

Героиня Даши умаялась и потому задумалась о покое.

Своё бессилие сознаёт и Даша.

Чтобы «пропечататься», взяла в соавторы не Александра Сергеевича и не Михаила Юрьевича, а – нам кого попроще! – Василия Кулёмина.

Даша «углубила» Кулёмина.

К его стихотворению из двух четверостиший дописала ещё три своих. (Одно процитировано.) И поскольку три больше двух, изгнала известного поэта из соавторов, рассчитывая единолично на славу и гонорар.

Много земли перерывают золотоискатели и находят немного золота.

Так и журналисты.

Когда сотрудник редакции – не семи пядей во лбу, тем более не семисот, всего не удержишь в голове! – перерыл тонну лебёдкинской руды и отыскал восемь добротных строчек, он так обрадовался, будто персонально открыл новую Америку.

По иронии судьбы – нет, это не ирония, зёрна от плевел отличит всякий! – три строфы, усердно написанные Дашей, были пущены в распыл как самые бездарные. Оставшиеся две кулёминские и увидели свет за подписью библиотекаря.

Фанатичная любовь довела Дашу до ручки.

Любовь зла, полюбишь как следствие и козла.

Козла Даша забраковала.

Она всей душой к Парнасу, а он от неё – подальше. Ни на какой козе не подъедешь.

А не поостыть ли Даше?

Стихи не её стихия. Красть у других? Податься переделывать классиков? Нерентабельно. Враньё не споро, попутает скоро.

А что касается её фанатичной любви к поэтической славе, так надо помнить кое-какие пустяки. Фанатизм доводит до крайности. Магомета он привёл на престол, а Иоанна Лейденского – на эшафот.

Каждому – своё!

Увы…

2 июля 1967

Не дразните маленьких!

Лето.

Яуза.

Маленький гражданин из тех, что тише воды, ниже травы и не путается у общества в ногах, угрюмо швырнул на траву мятую кепку, на вздохе достал из кармана ломоть хлеба и «особую», гордо водрузил её на картуз.

В расслабухе сел.

Снова взял бутылку, погладил, будто смахивал пылинки, и, протянув её к солнцу, тихо и деловито сказал:

– За ваше здоровье, Солнышко!

Он коротко поиграл горниста, отпил из горлышка, и, со свистом высморкавшись, стал тоскливо смотреть на воду.

– Фу! Как вы дурно воспитаны, синьор!

Мужичок обернулся.

Двое мальчишек лет по пятнадцати.

В газетных пилотках.

Тот, что повыше, отвесил поклон:

– Пан Козырёк! А это мой денщик Бессловесный.

Бессловесный галантно раскланялся.

– Так вот, – в присутствии разочарования в голосе продолжал Козырёк, – вы посеяли чувство коллективизма. Что творит с людьми час волка![50] Вы что, понедельник? Слегка встряхнутый? Как вы можете один так бесцеремонно употреблять столь благородный напиток? Вас одиночество не угнетает?

– Раз пришли, садитесь, – упавшим голосом сказал мужичок и на всякий случай взял бутылку в руки.

– Не беспокойтесь. Пьём только своё.

Денщик сделал из газеты три бокала.

Один услужливо подал синьору, а в два зачерпнул из реки воды.

Синьор улыбнулся, но лить водку в бокал не стал. Играть горниста сподручнее.

Чокнулись.

– Вздрогнем! – панически крикнул пан.

Денщик выставил пану ладонь щитком. Отставить!

И тут же выхватил у того бокал и метнул содержимое назад в реку, отчего она заметно стала полноводней.

В речку он брезгливо плесканул и из своего бокала.

Потом спокойно, запросто, будто свою, взял бутылку, чтобы наполнить свой и панов бокалы.

Мужичок робко икнул, но успел выхватить свою пропажу, пробормотав:

– Это что же, растрата с криком?[51] Средь бел дня?

– Как этот эзоп[52] раскрыл клюв! – покачиваясь, светски заметил пан.– Я в полном обалдайсе! Невозможный эгоистяра. Ужасно!