Сборник рассказов и повестей - Лукина Любовь Александровна - Страница 96

Вот тут-то и прозрел рядовой Пиньков. Он-то думал, что это две разные расы, а на поверку выходит — одна. И никто не знает толком, кто у кого вылупится. Может, и пупырчатый у гномика, а может, и гномик у пупырчатого. Всякое бывает, товарищ старший лейтенант.

А родитель — счастли-ивый… Ну как же — жизнь-то у детеныша будет — во! — полной чашей, не то что у папани! А того не понимает, козел, что подрастет детеныш-то и в первую очередь самого родителя и слопает!..

— Ну ладно, — говорит Пиньков. — Вы тут давайте празднуйте, а мне пора. Пойду эту вашу искать… реликвию. Если уж и это не автомат, то я тогда не знаю что… Голька, пойдешь?

Встрепенулся Голиаф, глаза — радостные, даже лапки сложил молитвенно — до того ему хочется на реликвию поглядеть. И Ваня с Яшей — тоже.

— И мы… — просят. — И нас…

Нахмурился Пиньков. Толку от гномиков маловато, а вчетвером идти — и заметнее, и шуму больше… Но не бросать же их, верно? Да и в бою они себя показали, согласитесь, неплохо…

— А ладно! — говорит Пиньков. — Вчетвером так вчетвером!

Попрощались и пошли. А этот, родитель который, так со своим пупырчонком вылупившимся и остался. И что с ним потом стало — не могу знать, товарищ старший лейтенант…

Вышли снова к речке и двинулись по берегу в низовое овражье к ободранной пустоши. Присмирели гномики, притихли: бардак-то нарастает с каждым шагом… В общем-то, конечно, процесс естественный, товарищ старший лейтенант, но когда такими темпами — то жутковато… Бурьян вокруг — не продерешься, дички пошли целыми рощами. То ли неокультуренные еще, то ли уже выродившиеся… Плоды на них, правда, имеются, но, во-первых, толстокорые — полтора сантиметра железа, без взрывчатки не вскроешь… А во-вторых, даже если вскроешь, все равно тушенку эту есть невозможно — солидолом отдает.

Проломились кое-как через бурелом дикой гуаши, а там посреди полянки гномик на пеньке сидит и не убегает.

— Привет, — говорит, — проверяющий!

И голос знакомый — развязный, даже слегка нагловатый.

— Погоди-ка, — говорит Пиньков. — А это не ты тогда у селекционера за фанеркой сидел?

— Я, — говорит.

А зубы у самого длинные, как у зайца, верхняя губа короткая — все время скалится.

Понравился он Пинькову.

— Ну и как там твой селекционер поживает?

— А он уже не поживает, — цинично отвечает гномик. — Сожрали вчера.

— Как?!

— А так! Колдуну лимфа в голову ударила — приказал выдавать селекционерам по банке в день. Тут же и сожрали. Теперь там пупырчатый сидит… селекционирует.

"Эх…" — думает Пиньков.

— Ну, а ты? — спрашивает.

— А что я? — отвечает гномик. — Я как услышал, что банку в день будут выдавать, сразу же и сбежал. Что я, глупенький, что ли? Ясно же, чем дело пахнет!

— Да уж… — соглашается со вздохом Пиньков. — Ну а зовут тебя как?

Фомой, говорит. Он, кстати, из всех пиньковских гномиков самым толковым оказался. Только вот с дисциплиной у него неважно. Ну да это дело наживное, товарищ старший лейтенант: не можешь — научим, не хочешь — заставим…

Идут дальше. Трофейная тушенка кончилась, жрать нечего. А места кругом дикие: пупырчатые — как бронетранспортеры. Те, что помоложе, даже о колдуне ни разу не слышали, а уж о каком-то там проверяющем — тем более… Такая вот обстановка.

Боем? Да что вы, товарищ старший лейтенант! С пятью салагами, да без оружия, да против такой банды?… Как хотите, а со стороны Пинькова, это был бы чистейший воды авантюризм…

Но чем-то же кормить рядовой состав надо! "Ладно, — думает Пиньков. — Попробуем бить врага на его территории и его же оружием".

Присмотрел тушеночное дерево, стал наблюдать. Разошлись пупырчатые на утреннее мародерство, а одного, как всегда, оставили сторожить. Начистил Пиньков сапоги, надраил бляху, подворотничок свежий подшил, а дальше на глазах у изумленных гномиков делает следующее: расстегивает крючок с верхней пуговицей, сдвигает голенища в гармонику, распускает ремень, пилотку — на левую бровь и направляется вразвалочку к дереву. Глаза — надменные, скучающие.

Пупырчатый смотрит.

— Чего уставился, шнурок? — лениво и нахально осведомляется рядовой Пиньков. — Дембеля ни разу не видал?

Растерялся пупырчатый, глазенки забегали. А рядовой Пиньков тем временем все так же лениво протягивает руку и берется за банку. Только было пупырчатый зарычать собрался…

— А?! — резко поворачиваясь к нему, спрашивает Пиньков. — Голосок прорезался? Зубки, блин, на фиг, прорезались? Я те щас в зубках проборчик сделаю! С-салабон!..

Пупырчатый от ужаса на спину перевернулся, хвост поджал и только лапами слегка подрыгивает. А брюхо такое розовое, нежное…

Сорвал Пиньков одну банку, вторую, третью. Тянется за четвертой. Пупырчатый только поскуливает — рычать не смеет. Делает Пиньков паузу и смотрит ему в глаза.

— Положено дедушке, — негромко, но со всей твердостью старослужащего говорит он.

Срывает четвертую банку и некоторое время поигрывает ею над зажмурившимся пупырчатым.

— Сынок, — цедит, — службы не знаешь. Ты давай ее узнавай. Тебе еще — как медному котелку…

И с четырьмя банками неспешно, вразвалочку удаляется в неизвестном направлении…

…А по-моему, яркий пример солдатской смекалки. И потом, товарищ старший лейтенант, сами подумайте: ну какой из Пинькова «дембель»? Пиньков по общепринятой терминологии «черпак». То есть до «дембеля» ему еще служить и служить! А этих четырех банок им, между прочим, на два дня хватило…

Ночевали, конечно, где придется. На лужайке, к примеру, под скалой. Выставляли караул в количестве одного гномика, смену производили, все как положено. Утром гномик командует:

— Подразделение… подъем!

Открывает Пиньков глаза и видит на скале следующую надпись: "Нет Бога, кроме Бога, а рядовой Пиньков — Проверяющий Его".

"Этого еще не хватало!" — думает.

— Смыть, — командует, — в шесть секунд исламскую пропаганду!

Смыли.

— В следующий раз, — предупреждает, — замечу, кто этим занимается…

Сзади — шорох. Обернулся — а там два гномика стоят, потупившись. Гномики — незнакомые.