Паровая кровь (СИ) - Блейн Марк - Страница 1

Паровая кровь

Глава 1

Стены Каменного Щита напоминали сломанные зубы в черепе мертвеца.

Я стоял на самом краю уцелевшего зубца, там, где раньше была северная смотровая башня, а теперь осталась лишь груда оплавленного камня. Ветер, холодный и резкий, как скальпель хирурга, пробирался под мой наспех застёгнутый камзол, пытаясь дотянуться до самых костей. Он приносил с собой запахи, ставшие за последнюю неделю неотъемлемой частью моего существования: въедливую вонь старой, уже начавшей разлагаться крови, едкую гарь от сгоревших осадных машин и горьковатую дорожную пыль, которую поднимали тысячи ног и сотни колёс.

Внизу, под стенами, разворачивалась картина, которую трубадуры будущего, без сомнения, назовут «Великим Исходом Победителей». Но я, глядя на это серое, медленно ползущее месиво из людей, орков, гномов и повозок, не видел ни победителей, ни триумфа. Это был не парад. Это был скорбный караван, уходящий с кладбища.

Тысячи выживших покидали крепость. По центральной дороге, расчищенной от трупов и обломков, тянулась нескончаемая змея. Впереди, на тощих, измождённых лошадях, ехали остатки кавалерии, те немногие счастливчики, кто уцелел в финальной, безжалостной зачистке. За ними, тяжело переваливаясь, шли орки Урсулы. Их обычная звериная ярость сменилась угрюмой, тяжёлой усталостью. Они несли своих раненых на импровизированных носилках, и даже их привычные гортанные выкрики утонули в общем, подавленном гуле.

А за ними шли повозки. Десятки, сотни повозок, скрипящих на все лады, каждая из которых была маленьким, передвижным лазаретом. На соломе, пропитанной кровью и потом, лежали те, кому повезло меньше. Их стоны, тихие и протяжные, сливались со скрипом колёс, создавая тошнотворную, убаюкивающую мелодию боли. И каждый этот скрип, каждый стон отзывался в моей душе острой, колющей ответственностью.

Победа. Забавное слово. В моём старом мире оно ассоциировалось с салютом, с блеском медалей, с радостными криками. Здесь же оно пахло гнилью и безнадёгой. Да, мы отстояли крепость. Да, мы обратили в бегство армию, кратно превосходящую нас числом. Моя «Мясорубка» и болты с начинкой против подземных тварей изменили правила игры. Но глядя на эти измождённые, пустые лица, на поредевшие ряды, я не чувствовал гордости. Я чувствовал себя бухгалтером, подводящим итоги чудовищно убыточного предприятия. Дебет с кредитом не сходился. Мы заплатили за эти стены слишком дорого.

— Хороший вид, Железный Вождь. — низкий, с хрипотцой голос Урсулы вырвал меня из оцепенения.

Орчиха подошла и встала рядом, бесцеремонно оперевшись о тот же зубец стены. От неё пахло потом, кровью и чем-то ещё, диким, первобытным. Её огромный двуручный топор, который она забрала у павшего гвардейца, был закинут за спину, а на лице, играла свирепая, довольная ухмылка.

— Мы их размазали, — она кивнула на раскинувшееся внизу поле, до сих пор усеянное чёрными точками вражеских трупов, которых ещё не успели сжечь. — Мои парни будут петь песни об этой драке ещё сотню лет. Твоя машина хорошая штука. Громкая и злая. Мне нравится.

— Она сделала свою работу, — ответил я, не отрывая взгляда от каравана.

— Сделала? — Урсула удивлённо хмыкнула. — Да она им кишки размотала по стенам и всем окрестностям! Я видела, как они бежали. Как зайцы, которым в задницу горящий факел засунули. Это была не драка, это была охота. Так чего морду кривишь, не радуешься?

Я медленно повернул к ней голову.

— Я считаю потери, Урсула.

Она нахмурилась, пытаясь понять. Для неё, как и для её народа, война была проста и понятна: ты пришёл, ты увидел, ты зарубил. Победил тот, кто остался стоять на ногах. Потери были естественной частью процесса, как щепки, летящие из-под топора.

— Мы потеряли почти шесть тысяч, — тихо сказал я, и цифры, которые я до этого держал в голове, обрели физический вес и ударили по мне с новой силой. — Из десяти тысяч гарнизона. Больше половины. Барон фон Штейн, вся его гвардия. Почти все рыцари герцогини. Каждый третий из твоих орков. Каждый четвёртый из моих стрелков. Мы не победили, Урсула. Мы выжили. И теперь уводим тех, кто ещё может ходить, с этого проклятого кладбища. Здесь останется обычный гарнизон. В следующие пару месяцев вся надежда на страх перед пулемётом. Как только он пройдёт, крепость падёт. Если к этому времени мы ничего не изменим в войсках.

Ухмылка медленно сползла с её лица. Она проследила за моим взглядом, посмотрела на повозки с ранеными, на женщин, бредущих рядом и поддерживающих своих изувеченных мужей, на детей с недетскими, взрослыми глазами, цепляющихся за подолы матерей. В её звериных, обычно горящих яростью глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на понимание.

— Да… — протянула она, уже не так бодро. — Много хороших воинов осталось лежать у этих камней. Но они умерли с оружием в руках. Это хорошая смерть.

— Нет хорошей смерти, — отрезал я, снова отворачиваясь. — Есть просто смерть. И моя работа сделать так, чтобы её было как можно меньше с нашей стороны, и как можно больше с их. А пока счёт почти равный, и это меня не устраивает.

Урсула помолчала, поскребла когтем подбородок.

— Ты странный человек, Михаил. Другой бы на твоём месте уже пил вино из черепа вражеского вождя и хвастался победой. А ты стоишь тут, как старый шаман над могилой, и считаешь кости.

Она тяжело хлопнула меня по плечу. Удар был такой, что я едва устоял на ногах.

— Ладно. Считай свои кости, мастер. А я пойду, прослежу, чтобы мои недобитки не перепились и не передрались в дороге. Нам ещё топать до Вольфенбурга.

С этими словами она развернулась и, тяжело ступая своими огромными сапогами, зашагала прочь, оставив меня наедине с ветром и моими мыслями.

Она была права. Я чувствовал себя не триумфатором, а могильщиком. Я выиграл эту битву, да. Но глядя на эти тысячи измождённых, сломленных людей, я понимал, что проиграл что-то важное в себе. Ту часть, которая ещё могла радоваться простому факту, что солнце взошло, и ты ещё дышишь. Теперь каждый вдох был просчитан. Каждый восход означал лишь начало нового дня работы, нового шага в этой бесконечной войне.

Ветер на стене был одиноким собеседником, и я уже привык к его безразличному шёпоту. Он не лгал, не льстил и не требовал отчётов. Он просто был. Но моё уединение было прервано звуком шагов, которые я узнал бы из тысячи. Не тяжёлая, вразвалочку, поступь орка. Не семенящий, деловитый шаг гнома. Это были усталые, но всё ещё выверенные шаги человека, привыкшего ходить по усеянному трупами полю боя с холодной грацией.

Я не обернулся, просто ждал.

Элизабет фон Вальдемар остановилась рядом, и её тень легла на камни рядом с моей. Она тоже смотрела вниз, на исход выживших, и я знал, что она видит то же, что и я. Не просто стратегические активы, а своих людей, заплативших страшную цену.

— Михаил, — её голос был тих и немного охрип, лишённый обычной командирской стали. В нём слышалась глубокая, всепоглощающая усталость, которую я и сам чувствовал до самых костей.

— Элизабет, — ответил я, наконец повернувшись.

Она была всё в тех же боевых доспехах, отполированных до блеска. Прямая, как струна, спина, усталый, но не сломленный взгляд, который не оценивал, а искал поддержки. Её лицо было бледным, почти прозрачным. И тонкий, уже затянувшийся шрам, бегущий от виска к уголку губы, казался не трещиной на фарфоре, а боевой отметиной, знаком принадлежности к этому жестокому, кровавому миру, который мы делили на двоих.

— Отец ждёт нас в Вольфенбурге, — произнесла она, глядя не на меня, а куда-то вдаль, поверх голов бредущей толпы. — Прибыл гонец с его письмом. Пора скрепить наш союз официально.

Каждое слово давалось ей с трудом. Будто она говорила не о политическом триумфе, а о последнем, необходимом шаге на этом долгом, изматывающем пути. Я молчал, давая ей собраться с мыслями.

— Я знаю, что сейчас это кажется… несвоевременным, — продолжила она, и её голубые глаза наконец встретились с моими. — После всего этого. Но именно сейчас это важно, как никогда. Не только для герцогства, но и для всех этих людей. Им нужен символ того, что их жертва не была напрасной. Символ единства и надежды на будущее.